Пушкин. «арап петра великого» (читать текст полностью)

Арап Петра Великого :: Читать книги онлайн

1

В числе молодых людей, отправленных Петром Великим в чужие края для приобретения сведений, необходимых государству преобразованному, находился его крестник, арап Ибрагим. Он обучался в парижском военном училище, выпущен был капитаном артиллерии, отличился в Испанской войне и, тяжело раненый, возвратился в Париж.

Император посреди обширных своих трудов не преставал осведомляться о своем любимце и всегда получал лестные отзывы насчет его успехов и поведения. Петр был очень им доволен и неоднократно звал его в Россию, но Ибрагим не торопился.

Он отговаривался различными предлогами, то раною, то желанием усовершенствовать свои познания, то недостатком в деньгах, и Петр снисходительствовал его просьбам, просил его заботиться о своем здоровий, благодарил за ревность к учению и, крайне бережливый в собственных своих расходах, не жалел для него своей казны, присовокупляя к червонцам отеческие советы и предостерегательные наставления.

По свидетельству всех исторических записок, ничто не могло сравниться с вольным легкомыслием, безумством и роскошью французов того времени. Последние годы царствования Людовика XIV, ознаменованные строгой набожностию двора, важностию и приличием, не оставили никаких следов.

Герцог Орлеанский, соединяя многие блестящие качества с пороками всякого рода, к несчастию, не имел и тени лицемерия. Оргии Пале-Рояля не были тайною для Парижа; пример был заразителен.

На ту пору явился Law; алчность к деньгам соединилась с жаждою наслаждений и рассеянности; имения исчезали; нравственность гибла; французы смеялись и рассчитывали, и государство распадалось под игривые припевы сатирических водевилей.

Между тем общества представляли картину самую занимательную. Образованность и потребность веселиться сблизили все состояния. Богатство, любезность, слава, таланты, самая странность, всё, что подавало пищу любопытству или обещало удовольствие, было принято с одинаковой благосклонностию.

Литература, ученость и философия оставляли тихий свой кабинет и являлись в кругу большого света угождать моде, управляя ее мнениями. Женщины царствовали, но уже не требовали обожания. Поверхностная вежливость заменила глубокое почтение.

Проказы герцога Ришелье, Алкивиада новейших Афин, принадлежат истории и дают понятие о нравах сего времени.

Появление Ибрагима, его наружность, образованность и природный ум возбудили в Париже общее внимание.

Все дамы желали видеть у себя le Negre du czar и ловили его наперехват; регент приглашал его не раз на свои веселые вечера; он присутствовал на ужинах, одушевленных молодостию Аруэта и старостию Шолье, разговорами Монтескье и Фонтенеля; не пропускал ни одного бала, ни одного праздника, ни одного первого представления, и предавался общему вихрю со всею пылкостию своих лет и своей породы. Но мысль променять это рассеяние, эти блестящие забавы на суровую простоту Петербургского двора не одна ужасала Ибрагима. Другие сильнейшие узы привязывали его к Парижу. Молодой африканец любил.

Графиня D., уже не в первом цвете лет, славилась еще своею красотою. 17-ти лет, при выходе ее из монастыря, выдали ее за человека, которого она не успела полюбить и который впоследствии никогда о том не заботился.

Молва приписывала ей любовников, но по снисходительному уложению света она пользовалась добрым именем, ибо нельзя было упрекнуть ее в каком-нибудь смешном или соблазнительном приключенье. Дом ее был самый модный. У ней соединялось лучшее парижское общество.

Ибрагима представил ей молодой Мервиль, почитаемый вообще последним ее любовником, что и старался он дать почувствовать всеми способами.

Графиня приняла Ибрагима учтиво, но безо всякого особенного внимания: это польстило ему. Обыкновенно смотрели на молодого негра как на чудо, окружали его, осыпали приветствиями и вопросами, и это любопытство, хотя и прикрытое видом благосклонности, оскорбляло его самолюбие.

Сладостное внимание женщин, почти единственная цель наших усилий, не только не радовало его сердца, но даже исполняло горечью и негодованием. Он чувствовал, что он для них род какого-то редкого зверя, творенья особенного, чужого, случайно перенесенного в мир, не имеющий с ним ничего общего.

Он даже завидовал людям, никем не замеченным, и почитал их ничтожество благополучием.

Мысль, что природа не создала его для взаимной страсти, избавила его от самонадеянности и притязаний самолюбия, что придавало редкую прелесть обращению его с женщинами. Разговор его был прост и важен; он понравился графине D., которой надоели вечные шутки и тонкие намеки французского остроумия. Ибрагим часто бывал у ней.

Мало-помалу она привыкла к наружности молодого негра и даже стала находить что-то приятное в этой курчавой голове, чернеющей посреди пудреных париков ее гостиной. (Ибрагим был ранен в голову и вместо парика носил повязку.

) Ему было 27 лет от роду; он был высок и строен, и не одна красавица заглядывалась на него с чувством более лестным, нежели простое любопытство, но предубежденный Ибрагим или ничего не замечал, или видел одно кокетство. Когда же взоры его встречались со взорами графини, недоверчивость его исчезала.

Ее глаза выражали такое милое добродушие, ее обхождение с ним было так просто, так непринужденно, что невозможно было в ней подозревать и тени кокетства или насмешливости.

Источник: http://rubook.org/book.php?book=358651

Арап Петра Великого

Очень кратко Молодой африканец, крестник Петра І, возвращается из Парижа в Россию и хочет укрепить своё положение в русском дворянстве, женившись на боярской дочери.

«В числе молодых людей, отправленных Петром Великим в чужие края для приобретения сведений, …находился его крестник, арап Ибрагим». Раненый в Испанской войне, он возвратился в Париж.

Государь не раз звал своего любимца обратно в Россию, но тот не спешил с отъездом. Он был привязан к Парижу: молодой африканец любил графиню D.

, которая, будучи уже не в «первом цвете лет, славилась ещё своей красотою».

Французские красавицы уделяли много внимания Ибрагиму, которое, однако претило ему: «чувствовал, что он для них род какого-то зверя», какое-то чудо. Но графиня приняла арапа без особых церемоний, что польстило ему. Очень скоро, изнемогая под влиянием страсти, «она отдалась восхищённому Ибрагиму».

«Обнаружилось следствие неосторожной любви». В свете бились об заклад, кого родит графиня: чёрного или белого ребёнка. Только один граф пребывал в неведении. Когда графиня родила, чёрного младенца отправили воспитывать в провинцию и заменили белым ребёнком.

Пётр пишет герцогу Орлеанскому об Ибрагиме. Государь «предоставляет его доброй воле возвратиться в Россию или нет», в любом случае он будет и дальше поддерживать крестника. «Это письмо тронуло Ибрагима до глубины сердца». Несмотря на тяжесть разлуки с графиней Леонорой, он пишет ей прощальное письмо и уезжает из Франции.

В предместье Петербурга Пётр сам встретил арапа. Ибрагим восхищён государем и его деятельностью.

Продолжение после рекламы:

Из Парижа в Петербург возвратился молодой Иван Корсаков и привёз арапу письмо от графини D. Оно наполнено клятвами любви и пониманием долга возлюбленного. «Ибрагим двадцать раз перечёл это письмо, с восторгом целуя бесценные строчки». Корсаков, однако, рассказал, что графиня была поначалу огорчена, а потом взяла себе нового любовника. Сердце Ибрагима охватило глубокое уныние.

Африканец с Корсаковым едут во дворец. Иван поражён красотой петербуржских девиц и роскошью их нарядов. Он ждал окончания «плачевной музыки» и начало менуэта.

На танец он пригласил юную барышню, но за то, что не отдал ей три должных реверанса и сам её выбрал («в менуэтах сие право подобает даме»), «должен выпить кубок большого орла». Корсаков мгновенно опьянел.

Девушка же пригласила на танец Ибрагима.

Девица, с которой танцевал арап, оказалась дочерью Гаврилы Афанасьевича Ржевского.

Он «был коренной русский барин, по его выражению, не терпел немецкого духу и старался в домашнем быту сохранить обычаи любезной ему старины».

Дочь его Наталья 17-ти лет от роду «была воспитана по-старинному, то есть окружена мамушками, нянюшками, …шила золотом и не знала грамоты». Однако желанию её учиться пляскам немецким отец не смог противиться.

День был праздничный. Гаврила Афанасьевич собрал за столом родных и приятелей, «сели — мужчины по одной стороне, женщины по другой». На конце стола сидели барская барыня, тридцатилетняя карлица Ласточка и пленный швед-танцмейстер.

Позвали так же Екимовну, которую барин звал «дурой». Мужчины за столом осуждали нынешние нравы, избалованность девиц, что каждый месяц заказывают нынче новые платья. «Жёны позабыли слово апостольское: жена да убоится своего мужа».

«Это кто ещё въехал в ворота на двор?.. Вы что зеваете, скоты?» — обратился Ржевский к слугам. Оказалось, сани государевы: Пётр сам приехал к Гавриле Афанасьевичу сватать Наташу для Ибрагима. Ржевский согласился.

Когда он рассказывал об этом сестре Татьяне и тестю Борису Лыкову, за дверью стояла Наташа. Услышав о согласии отца, она лишилась чувств и, падая, расшибла голову о кованый сундук. В бреду он повторяла имя Валериана, сироты, стрелецкого сына, что воспитывался в доме Ржевского.

Два года как он ушёл в полк. Отец Валериана когда-то спас Гаврилу Афанасьевича.

«Неожиданное сватовство удивило Ибрагима», но, послушав доводы Петра, он согласился: «Государь прав: мне должно обеспечить будущую судьбу мою. Свадьба с молодою Ржевскою присоединит меня к гордому русскому дворянству, и я перестану быть пришельцем в новом моём отечестве. От жены я не стану требовать любви, буду довольствоваться её верностию…»

Наташа пришла в себя от болезни через две недели. Ибрагим беседовал с Гаврилой Афанасьевичем. Он всё ждал возможности увидеться с невестой. Тут Наташа всё вспомнила. Опечаленная, она позвала к себе карлицу.

Та уговаривала девушку покориться воле отца: «Арап во время твоей болезни всех успел заворожить. Барин от него без ума… Жаль, что арап, а лучшего жениха грех нам и желать».

«Слабой и печальной душой покорилась она своему жребию».

В доме Гаврилы Афанасьевича в тесной каморке пленный швед играл на флейте. В это время «молодой человек высокого росту, в мундире», вошёл к нему.

«Ты не узнал меня, Густав Адамыч, — сказал посетитель тронутым голосом. — Ты не помнишь мальчика, которого учил ты шведскому артикулу…»

На этом повествование обрывается — роман не закончен автором.

Источник: https://briefly.ru/pushkin/arap_petra_velikogo/

Александр Пушкин — Арап Петра Великого

Здесь можно скачать бесплатно «Александр Пушкин — Арап Петра Великого» в формате fb2, epub, txt, doc, pdf. Жанр: Классическая проза. Так же Вы можете читать книгу онлайн без регистрации и SMS на сайте LibFox.

Ru (ЛибФокс) или прочесть описание и ознакомиться с отзывами.На Facebook В Твиттере В Instagram В Одноклассниках Мы Вконтакте

Описание и краткое содержание «Арап Петра Великого» читать бесплатно онлайн.

Александр Сергеевич Пушкин

Арап Петра Великого

Железной волею Петра

Преображенная Россия.

Н. Языков.

Я в Париже;

Я начал жить, а не дышать.

Д Журнал путешественника.

В числе молодых людей, отправленных Петром Великим в чужие края для приобретения сведений, необходимых государству преобразованному, находился его крестник, арап Ибрагим.

Он обучался в парижском военном училище, выпущен был капитаном артилерии, отличился в испанской войне, и тяжело раненый, возвратился в Париж. Император посреди обширных своих трудов не преставал осведомляться о своем любимце и всегда получал лестные отзывы насчет его успех и поведения.

Петр был очень им доволен и неоднократно звал его в Россию, но Ибрагим не торопился.

Он отговаривался различными предлогами, то раною, то желанием усовершенствовать свои познания, то недостатком в деньгах, и Петр снисходительствовал его просьбам, просил его заботиться о своем здаровии, благодарил за ревность к учению, и крайне бережливый в собственных своих расходах, не жалел для него своей казны, присовокупляя к червонцам отеческие советы и предостерегательные наставления.

По свидетельству всех исторических записок, ничто не могло сравниться с вольным легкомыслием, безумством и роскошью французов того времени. Последние годы царствования Людовика XIV, ознаменованные строгой набожностию двора, важностию и приличием, не оставили никаких следов.

Герцог Орлеанский, соединяя многие блестящие качества с пороками всякого рода, к несчастию не имел и тени лицемерия. Оргии Пале-рояля не были тайною для Парижа; пример был заразителен.

На ту пору явился Law;[1] алчность к деньгам соединилась с жаждою наслаждений и рассеянности; имения исчезали; нравственность гибла; французы смеялись и рассчитывали, и государство распадалось под игривые припевы сатирических водевилей.

Между тем, общества представляли картину самую занимательную. Образованность и потребность веселиться сблизили все состояния. Богатство, любезность, слава, таланты, самая странность, всё, что подавало пищу любопытству или обещало удовольствие, было принято с одинаковой благосклонностью.

Литература, Ученость и Философия оставляли тихий свой кабинет и являлись в кругу большого света угождать моде, управляя ее мнениями. Женщины царствовали, но уже не требовали обожания. Поверхностная вежливость заменила глубокое почтение.

Проказы герцога Ришелье, Алкивиада новейших Афин, принадлежат истории и дают понятие о нравах сего времени.

Temps fortuné, marqué par la licence, Où la folie, agitant son grelot, D'un pied léger parcourt toute la France, Où nul mortel ne daigne être dévot, Où l'on fait tout excepté pénitence.[2]

Появление Ибрагима, его наружность, образованность и природный ум возбудили в Париже общее внимание.

Все дамы желали видеть у себя le Nègre du czar[3] и ловили его на перехват; регент приглашал его не раз на свои веселые вечера; он присутствовал на ужинах, одушевленных молодостию Аруэта и старостию Шолье, разговорами Монтеские и Фонтенеля; не пропускал ни одного бала, ни одного праздника, ни одного первого представления, и предавался общему вихрю со всею пылкостию своих лет и своей породы. Но мысль променять это рассеяние, эти блестящие забавы на суровую простоту Петербургского двора не одна ужасала Ибрагима. Другие сильнейшие узы привязывали его к Парижу. Молодой африканец любил.

Графиня D., уже не в первом цвете лет, славилась еще своею красотою. 17 лет, при выходе ее из монастыря, выдали ее за человека, которого она не успела полюбить и который впоследствии никогда о том не заботился.

Читайте также:  Почему татьяна ларина - любимая героиня а.с. пушкина?

Молва приписывала ей любовников, но по снисходительному уложению света она пользовалась добрым именем, ибо нельзя было упрекнуть ее в каком-нибудь смешном или соблазнительном приключенье. Дом ее был самый модный. У ней соединялось лучшее парижское общество.

Ибрагима представил ей молодой Мервиль, почитаемый вообще последним ее любовником, что и старался он дать почувствовать всеми способами.

Графиня приняла Ибрагима учтиво, но безо всякого особенного внимания; это польстило ему. Обыкновенно смотрели на молодого негра как на чудо, окружали его, осыпали приветствиями и вопросами, и это любопытство, хотя и прикрытое видом благосклонности, оскорбляло его самолюбие.

Сладостное внимание женщин, почти единственная цель наших усилий, не только не радовало его сердца, но даже исполняло горечью и негодованием. Он чувствовал, что он для них род какого-то редкого зверя, творенья особенного, чужого, случайно перенесенного в мир, не имеющий с ним ничего общего.

Он даже завидовал людям, никем не замечанным, и почитал их ничтожество благополучием.

Мысль, что природа не создала его для взаимной страсти, избавила его от самонадеянности и притязаний самолюбия, что придавало редкую прелесть обращению его с женщинами. Разговор его был прост и важен; он понравился графине D., которой надоели вечные шутки и тонкие намеки французского остроумия. Ибрагим часто бывал у ней.

Мало по малу она привыкла к наружности молодого негра и даже стала находить что-то приятное в этой курчавой голове, чернеющей посреди пудреных париков ее гостиной. (Ибрагим был ранен в голову, и вместо парика носил повязку.

) Ему было 27 лет от роду; он был высок и строен, и не одна красавица заглядывалась на него с чувством более лестным нежели простое любопытство, но предубежденный Ибрагим или ничего не замечал или видел одно кокетство. Когда же взоры его встречались со взорами графини, недоверчивость его исчезала.

Ее глаза выражали такое милое добродушие, ее обхождение с ним было так просто, так непринужденно, что невозможно было в ней подозревать и тени кокетства или насмешливости.

Любовь не приходила ему на ум – а уже видеть графиню каждый день было для него необходимо. Он повсюду искал ее встречи, и встреча с нею казалась ему каждый раз неожиданной милостию неба. Графиня, прежде чем он сам, угадала его чувства.

Что ни говори, а любовь без надежд и требований трогает сердце женское вернее всех расчетов обольщения.

В присутствии Ибрагима, графиня следовала за всеми его движениями, вслушивалась во все его речи; без него она задумывалась и впадала в обыкновенную свою рассеянность… Мервиль первый заметил эту взаимную склонность, и поздравил Ибрагима.

Ничто так не воспламеняет любви, как ободрительное замечание постороннего. Любовь слепа и, не доверяя самой себе, торопливо хватается за всякую опору. Слова Мервиля пробудили Ибрагима.

Возможность обладать любимой женщиной доселе не представлялась его воображению; надежда вдруг озарила его душу; он влюбился без памяти. Напрасно графиня, испуганная исступлению его страсти, хотела противуставить ей увещания дружбы и советы благоразумия, она сама ослабевала. Неосторожные вознаграждения быстро следовали оно за другим. И наконец, увлеченная силою страсти ею же внушенной, изнемогая под ее влиянием, она отдалась восхищенному Ибрагиму…..

Ничто не скрывается от взоров наблюдательного света. Новая связь графини стала скоро всем известна. Некоторые дамы изумлялись ее выбору, многим казался он очень естественным. Одни смеялись, другие видели с ее стороны непростительную неосторожность.

В первом упоении страсти Ибрагим и графиня ничего не замечали, но вскоре двусмысленные шутки мужчин и колкие замечания женщин стали до них доходить. Важное и холодное обращение Ибрагима доселе ограждало его от подобных нападений; он выносил их нетерпеливо и не знал, чем отразить. Графиня, привыкшая к уважению света, не могла хладнокровно видеть себя предметом сплетней и насмешек.

Она то со слезами жаловалась Ибрагиму, то горько упрекала его, то умоляла за нее не вступаться, чтоб напрасным шумом не погубить ее совершенно.

Новое обстоятельство еще более запутало ее положение. Обнаружилось следствие неосторожной любви. Утешения, советы, предложения – всё было истощено и всё отвергнуто. Графиня видела неминуемую гибель и с отчаянием ожидала ее.

Как скоро положение графини стало известно, толки начались с новою силою. Чувствительные дамы ахали от ужаса; мужчины бились об заклад, кого родит графиня: белого ли или черного ребенка. Эпиграммы сыпались на счет ее мужа, который один во всем Париже ничего не знал и ничего не подозревал.

Роковая минута приближалась. Состояние графини было ужасно. Ибрагим каждый день был у нее. Он видел, как силы душевные и телесные постепенно в ней исчезали. Ее слёзы, ее ужас возобновлялись поминутно. Наконец она почувствовала первые муки. Меры были приняты наскоро. Графа нашли способ удалить. Доктор приехал.

Дня два перед сим уговорили одну бедную женщину уступить в чужие руки новорожденного своего младенца; за ним послали поверенного. Ибрагим находился в кабинете близ самой спальни, где лежала несчастная графиня. Не смея дышать, он слышал ее глухие стенанья, шопот служанки и приказанья доктора. Она мучилась долго.

Каждый стон ее раздирал его душу; каждый промежуток молчания обливал его ужасом….. вдруг он услышал слабый крик ребенка, и, не имея силы удержать своего восторга, бросился в комнату графини – черный младенец лежал на постеле в ее ногах. Ибрагим к нему приближился. Сердце его билось сильно. Он благословил сына дрожащею рукою.

Графиня слабо улыбнулась и протянула ему слабую руку….. но доктор, опасаясь для больной слишком сильных потрясений, оттащил Ибрагима от ее постели. Новорожденного положили в крытую корзину и вынесли из дому по потаенной лестнице. Принесли другого ребенка и поставили его колыбель в спальне роженицы. Ибрагим уехал немного успокоенный. Ждали графа.

Он возвратился поздно, узнал о счастливом разрешении супруги и был очень доволен. Таким образом публика, ожидавшая соблазнительного шума, обманулась в своей надежде и была принуждена утешаться единым злословием.

Источник: https://www.libfox.ru/169115-aleksandr-pushkin-arap-petra-velikogo.html

Краткое содержание Арап Петра Великого Пушкина

Среди молодых людей, посланных Петром I за границу, чтобы получить образование, был его крестник. Звали его Ибрагим. После окончания военного училища, в звании капитана он участвовал в войне с Испанией, был ранен. В Париже его приняли как героя. Несмотря на цвет кожи, его приглашали во многие дома французской аристократии.

Как любой молодой человек его возраста, он окунулся в светские развлечения. На одном из приёмов Ибрагим познакомился с графиней Леонорой. Взаимная страсть привела к тому, что у неё родился темнокожий ребёнок.

Чтобы скрыть тайну рождения этого ребёнка, заменили его купленным у бедной женщины младенцем, а сына Ибрагима увезли в провинцию.

Ибрагим чувствовал, что любовь графини недолговечна. И тогда он решает вернуться в Россию. Встретил его сам государь недалеко от Петербурга. До самого города они говорили на разные темы, и Пётр был доволен его познаниями.

После бурной жизни в Париже Ибрагиму казались странными однообразные дни в России. Но, окунувшись с головой в дела, грусть и скука прошли. Он с восхищением наблюдал за деятельностью Петра и старался во всём ему помогать.

В один из таких дней из Парижа вернулся в Россию его друг Корсаков. Он привёз Ибрагиму письмо от графини, полное грусти, упрёков и уверений в вечной любви. Но друг развеял все его надежды, рассказав о том, что графиня нашла себе нового утешителя. Для Ибрагима эта новость была тяжёлым ударом.

На ассамблее в Зимнем дворце Ибрагим познакомился с Гаврилою Афанасьевичем Ржевским. Богатый боярин имел семнадцатилетнюю дочь Наталью и мечтал найти ей богатого и сословного жениха. Пётр I решил сосватать её за Ибрагима. Своему крестнику он объяснил причину этого поступка: Ибрагиму необходимо породниться с русским боярством, тогда к нему не будут относиться как к чужому.

Боярин не посмел отказать государю и дал согласие на этот брак. Наталья Гавриловна тяжело перенесла эту новость и долго болела. В бреду она звала Валериана – сироту, который воспитывался в доме боярина, а потом ушёл в стрельцы.

Гаврила Афанасьевич понял, что дочь была влюблена в сироту, но решения своего не изменил. За две недели, пока Наталья болела, Ибрагим очаровал всех домочадцев боярина своим умом, воспитанностью и обхождением.

А сам Ибрагим решил, что если между ними не будет любви, то хотя бы взаимоуважение и взаимопонимание точно будут.

А поздним вечером в маленькую комнату боярского дома, где пленный швед занимался музыкой, пришёл таинственный гость.

Роман учит быть верным долгу перед родиной и перед собственной совестью до конца.

Можете использовать этот текст для читательского дневника

  • ПаустовскийТворчество Константина Георгиевича Паустовского примечательно тем, что оно вбирает в себя большое количество жизненного опыта, который писатель старательно накапливал годами, путешествуя и охватывая различные сферы деятельности.
  • Разные авторыКратко произведения разных авторов
  • Краткое содержание Кант Критика чистого разумаЭммануил Кант – немецкий философ, в 1781 году опубликовал свое первое издание «Критики чистого разума», второе появилось в 1787 году. Кант разделяет познание на 2 вида, первое не зависит от опыта, а второе коренится в опыте
  • Краткое содержание Тургенев БурмистрАвтор рассказывает об одном из своих соседей, помещике, который ведет свое хозяйство очень аккуратно и дельно. У этого помещика, Аркадия Павловича Пеночкина, очень хорошие земли, где водится много зверья
  • ФонвизинДенис Иванович Фонвизин – знаменитый русский драматург, переводчик и публицист. Он родился в семье со средним достатком в середине апреля 1745 года в Москве.

Источник: https://2minutki.ru/kratkie-soderzhaniya/pushkin/arap-petra-velikogo-kratko

«Арап Петра Великого»

На другой день Петр по своему обещанию разбудил Ибрагима и поздравил его капитан-лейтенантом бомбардирской роты Преображенского полка, в коей он сам был капитаном.

Придворные окружили Ибрагима, всякой по своему старался обласкать нового любимца. Надменный князь Меншиков дружески пожал ему руку. Шереметев осведомился о своих парижских знакомых, а Головин позвал обедать.

Сему последнему примеру последовали и прочие, так что Ибрагим получил приглашений по крайней мере на целый месяц.

Ибрагим проводил дни однообразные, но деятельные – следственно не знал скуки. Он день ото дня более привязывался к государю, лучше постигал его высокую душу. Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная.

Ибрагим видал Петра в Сенате, оспориваемого Бутурлиным и Долгоруким, разбирающего важные запросы законодательства, в адмиралтейской коллегии, утверждающего морское величие России, видел его с Феофаном, Гавр.

Бужинским и Копиевичем, в часы отдохновения рассматривающего переводы иностранных публицистов, или посещающего фабрику купца, рабочую ремесленника и кабинет ученого.

Россия представлялась Ибрагиму огромной мастеровою, где движутся одни машины, где каждый работник, подчиненный заведенному порядку, занят своим делом. Он почитал и себя обязанным трудиться у собственного станка и старался как можно менее сожалеть об увеселениях парижской жизни.

Труднее было ему удалить от себя другое, милое воспоминание: часто думал он о графини D., воображал ее справедливое негодование, слезы и уныние…. но иногда мысль ужасная стесняла его грудь: рассеяние большого света, новая связь, другой счастливец – он содрогался; ревность начинала бурлить в африканской его крови, и горячие слёзы готовы были течь по его черному лицу.

Однажды утром сидел он в своем кабинете, окруженный деловыми бумагами, как вдруг услышал громкое приветствие на французском языке; Ибрагим с живостью оборотился, и молодой Корсаков, которого он оставил в Париже, в вихре большого света, обнял его с радостными восклицаниями. «Я сей час только приехал», сказал Корсаков, – «и прямо прибежал к тебе.

Все наши парижские знакомые тебе кланяются, жалеют о твоем отсутствии; графиня D. велела звать тебя непременно, и вот тебе от нее письмо». Ибрагим схватил его с трепетом и смотрел на знакомый почерк надписи, не смея верить своим глазам.

«Как я рад», продолжал Корсаков, «что ты еще не умер со скуки в этом варварском Петербурге! что здесь делают, чем занимаются? кто твой портной? заведена ли у вас хотя опера?» Ибрагим в рассеянии отвечал, что, вероятно, государь работает теперь на корабельной верьфи. Корсаков засмеялся.

«Вижу», сказал он, «что тебе теперь не до меня; в другое время наговоримся до сыта; еду представляться государю». С этим словом он перевернулся на одной ножке и выбежал из комнаты.

Ибрагим, оставшись наедине, поспешно распечатал письмо. Графиня нежно ему жаловалась, упрекая его в притворстве и недоверчивости.

«Ты говоришь», писала она, «что мое спокойствие дороже тебе всего на свете: Ибрагим! если б это была правда, мог ли бы ты подвергнуть меня состоянию, в которое привела меня нечаянная весть о твоем отъезде? Ты боялся, чтоб я тебя не удержала; будь уверен, что не смотря на мою любовь, я умела бы ею пожертвовать твоему благополучию и тому, что почитаешь ты своим долгом». Графиня заключала письмо страстными уверениями в любви и заклинала его хоть изредко ей писать, если уже не было для них надежды снова свидеться когда-нибудь.

Читайте также:  Стихотворение "эхо" - читать стихи пушкина

Ибрагим дватцать раз перечел это письмо, с восторгом цалуя бесценные строки.

Он горел нетерпением услышать что-нибудь об графине, и собрался ехать в адмиралтейство, надеясь там застать еще Корсакова, но дверь отворилась, и сам Корсаков явился опять; он уже представлялся государю – и по своему обыкновению казался очень собою доволен.

«Entre nous»,6 сказал он Ибрагиму, «государь престранный человек, вообрази, что я застал его в какой-то холстяной фуфайке, на мачте нового корабля, куда принужден я был карабкаться с моими депешами.

Я стоял на веревочной лестнице и не имел довольно места, чтобы сделать приличный реверанс, и совершенно замешался, что отроду со мной не случалось.

Однакож государь, прочитав бумаги, посмотрел на меня с головы до ног и вероятно был приятно поражен вкусом и щегольством моего наряда; по крайней мере он улыбнулся и позвал меня на сегодняшнюю ассамблею.

Но я в Петербурге совершенный чужестранец, во время шестилетнего отсутствия я вовсе позабыл здешние обыкновения, пожалуйста будь моим Ментором, заезжай за мной и представь меня». Ибрагим согласился и спешил обратить разговор к предмету, более для него занимательному. «Ну, что графиня D.?» – «„Графиня?“ она, разумеется, с начала очень была огорчена твоим отъездом; потом, разумеется, мало-по-малу утешилась и взяла себе нового любовника; знаешь кого? длинного маркиза R.; что же ты вытаращил свои арапские белки? или всё это кажется тебе странным; разве ты не знаешь, что долгая печаль не в природе человеческой, особенно женской; подумай об этом хорошенько, а я пойду, отдохну с дороги; не забудь же за мною заехать».

Какие чувства наполнили душу Ибрагима? ревность? бешенство? отчаянье? нет; но глубокое, стесненное уныние. Он повторял себе: это я предвидел, это должно было случиться. Потом открыл письмо графини, перечел его снова, повесил голову и горько заплакал.

Он плакал долго. Слезы облегчили его сердце. Посмотрев на часы, увидел он, что время ехать. Ибрагим был бы очень рад избавиться, но ассамблея была дело должностное, и государь строго требовал присутствия своих приближенных. Он оделся и поехал за Корсаковым.

Корсаков сидел в шлафорке, читая французскую книгу. «Так рано» – сказал он Ибрагиму, увидя его. «Помилуй» – отвечал тот, «уж половина шестого; мы опоздаем; скорей одевайся и поедем». Корсаков засуетился, стал звонить изо всей мочи; люди сбежались; он стал поспешно одеваться.

Француз камердинер подал ему башмаки с красными каблуками, голубые бархатные штаны, розовый кафтан, шитый блестками; в передней наскоро пудрили парик, его принесли. Корсаков всунул в него стриженую головку, потребовал шпагу и перчатки, раз 10 перевернулся перед зеркалом и объявил Ибрагиму, что он готов.

Гайдуки подали им медвежие шубы, и они поехали в зимний дворец.

Корсаков осыпал Ибрагима вопросами, кто в Петербурге первая красавица? кто славится первым танцовщиком? какой танец нынче в моде? Ибрагим весьма неохотно удовлетворял его любопытству. Между тем они подъехали ко дворцу. Множество длинных саней, старых колымаг и раззолоченных карет стояло уже на лугу.

У крыльца толпились кучера в ливрее и в усах, скороходы, блистающие мишурою, в перьях и с булавами, гусары, пажи, неуклюжие гайдуки, навьюченные шубами и муфтами своих господ: свита необходимая, по понятиям бояр тогдашнего времени. При виде Ибрагима поднялся между ними общий шопот: арап, арап, царской арап! Он поскорее провел Корсакова сквозь эту пеструю челядь.

Придворный лакей отворил им двери настичь, и они вошли в залу.

Корсаков остолбенел… В большой комнате, освещенной сальными свечами, которые тускло горели в облаках табачного дыму, вельможи с голубыми лентами через плечо, посланники, иностранные купцы, офицеры гвардии в зеленых мундирах, корабельные мастера в куртках и полосатых панталонах, толпою двигались взад и вперед при беспрерывном звуке духовой музыки.

Дамы сидели около стен; молодые блистали всею роскошию моды. Золото и серебро блистало на их робах; из пышных фижм возвышалась, как стебель, их узкая талия; алмазы блистали в ушах, в длинных локонах и около шеи. Они весело повертывались на право и на лево, ожидая кавалеров и начала танцев.

Барыни пожилые старались хитро сочетать новый образ одежды с гонимою стариною: чепцы сбивались на соболью шапочку царицы Натальи Кириловны, а робронды и мантильи как-то напоминали сарафан и душегрейку.

Казалось, они более с удивлением, чем с удовольствием присутствовали на сих нововведенных игрищах, и с досадою косились на жен и дочерей голландских шкиперов, которые в канифасных юбках, и в красных кофточках вязали свой чулок, между собою смеясь и разговаривая как будто дома. Корсаков не мог опомниться.

Заметя новых гостей, слуга подошел к ним с пивом и стаканами на подносе. «Que diable est-ce que tout cela?»7 – спрашивал Корсаков вполголоса у Ибрагима. Ибрагим не мог не улыбнуться. Императрица и великие княжны, блистая красотою и нарядами, прохаживались между рядами гостей, приветливо с ними разговаривая. Государь был в другой комнате.

Корсаков, желая ему показаться, насилу мог туда пробраться сквозь беспрестанно движущуюся толпу. Там сидели большею частию иностранцы, важно покуривая свои глиняные трубки и опорожнивая глиняные кружки. На столах расставлены были бутылки пива и вина, кожаные мешки с табаком, стаканы с пуншем и шахматные доски. За одним из сих столов Петр играл в шашки с одним широкоплечим английским шкипером. Они усердно салютовали друг друга залпами табачного дыма, и государь так был озадачен нечаянным ходом своего противника, что не заметил Корсакова, как он около их ни вертелся. В это время толстый господин, с толстым букетом на груди, суетливо вошел, объявил громогласно, что танцы начались – и тот час ушел; за ним последовало множество гостей, в том числе и Корсаков.

Неожиданное зрелище его поразило. Во всю длину танцевальной залы, при звуке самой плачевной музыки, дамы и кавалеры стояли в два ряда друг против друга; кавалеры низко кланялись, дамы еще ниже приседали, сперва прямо против себя, потом поворотясь на право, потом на лево, там опять прямо, опять на право и так далее.

Корсаков, смотря на сие затейливое препровождение времени таращил глаза и кусал себе губы. Приседания и поклоны продолжались около полу-часа; наконец они прекратились, и толстый господин с букетом провозгласил, что церемониальные танцы кончились, и приказал музыкантам играть менуэт. Корсаков обрадовался и приготовился блеснуть.

Между молодыми гостьями, одна в особенности ему понравилась. Ей было около 16 лет, она была одета богато, но со вкусом, и сидела подле мужчины пожилых лет, виду важного и сурового. Корсаков к ней разлетелся и просил сделать честь пойти с ним танцевать. Молодая красавица смотрела на него с замешательством, и казалось не знала, что ему сказать.

Мужчина, сидевший подле нее, нахмурился еще более.

Корсаков ждал ее решения, но господин с букетом подошел к нему, отвел на средину залы и важно сказал: «Государь мой, ты провинился во-первых, подошед к сей молодой персоне, не отдав ей три должные реверанса; а во-вторых, взяв на себя самому ее выбрать, тогда как в менуэтах право сие подобает даме, а не кавалеру; сего ради имеешь ты быть весьма наказан, имянно должен выпить кубок большого орла». Корсаков час от часу более дивился. В одну минуту гости его окружили, шумно требуя немедленного исполнения закона. Петр, услыша хохот и сии крики, вышел из другой комнаты, будучи большой охотник лично присутствовать при таковых наказаниях. Перед ним толпа раздвинулась, и он вступил в круг, где стоял осужденный и перед ним маршал ассамблеи с огромным кубком, наполненным мальвазии. Он тщетно уговаривал преступника добровольно повиноваться закону. «Ага,» сказал Петр, увидя Корсакова, «попался, брат, изволь же, мосье, пить и не морщиться». Делать было нечего. Бедный щеголь, не переводя духу, осушил весь кубок и отдал его маршалу. – «Послушай, Корсаков,» сказал ему Петр «штаны-то на тебе бархатные, каких и я не ношу, а я тебя гораздо богаче. Это мотовство; смотри, чтоб я с тобой не побранился». Выслушав сей выговор, Корсаков хотел выдти из кругу, но зашатался и чуть не упал к неописанному удовольствию государя и всей веселой компании. Сей эпизод не только не повредил единству и занимательности главного действия, но еще оживил его. Кавалеры стали шаркать и кланяться, а дамы приседать и постукивать каблучками с большим усердием и уж вовсе не наблюдая каданса. Корсаков не мог участвовать в общем веселии. Дама, им выбранная, по повелению отца своего, Гаврилы Афанасьевича, подошла к Ибрагиму и, потупя голубые глаза, робко подала ему руку. Ибрагим протанцовал с нею менует и отвел ее на прежнее место; потом, отыскав Корсакова, вывел его из залы, посадил в карету и повез домой. Дорогою Корсаков с начала невнятно лепетал: «Проклятая ассамблея!.. проклятый кубок большого орла!..» но вскоре заснул крепким сном, не чувствовал, как он приехал домой, как его раздели и уложили; и проснулся на другой день с головною болью, смутно помня шарканья, приседания, табачный дым, господина с букетом и кубок большого орла.

7. Что за чертовщина всё это?

Источник: https://www.livelib.ru/book/120241/read-arap-petra-velikogo-aleksandr-pushkin/~4

Арап Петра Великого

  • Настоящий исторический роман Пушкина в рукописи не имеет названия. Печатая отрывки, Пушкин озаглавливал их: «Главы из исторического романа». Название дано редакторами при первой публикации романа в 1837 г., после смерти Пушкина.

    Время работы над романом определяется датой перед первой главой романа — 31 июля 1827 г. (в с. Михайловском) и среди набросков третьей главы —10 августа. Некоторые сведения о замысле дает запись в дневнике А. Вульфа от 16 сентября 1827 г.

    :

    «Показал он мне только что написанные первые две главы романа в прозе, где главное лицо представляет его прадед Ганнибал, сын абиссинского эмира, похищенный турками, а из Константинополя русским посланником присланный в подарок Петру I, который его сам воспитывал и очень любил. Главная завязка этого романа будет — как Пушкин говорит — неверность жены сего арапа, которая родила ему белого ребенка и за то посажена в монастырь. Вот историческая основа этого сочинения».

    При жизни Пушкина было напечатано два отрывка из романа. Один под названием «IV глава из исторического романа» в альманахе «Северные цветы» на 1829 год (вышел в свет в последних числах декабря 1828 г.) от слов «День был праздничный» (Стр.

    34) до «не поблагодарив хозяина за хлеб-соль» (Стр. 40). Другой отрывок — из главы III от слов «В большой комнате» (Стр. 29) до конца главы — появился в «Литературной газете» 1830, № 13, 1 марта, под названием «Ассамблея при Петре I-м» (со сноской: «См.

    Голикова и Русскую старину»). Оба отрывка вместе напечатаны в книге «Повести, изданные Александром Пушкиным» 1834, под общим названием: «Две главы из исторического романа», причем второй отрывок (из главы IV) озаглавлен: «Обед у русского боярина».

    Полостью роман по беловой рукописи был напечатан в журнале «Современник», том VI, 1837 г.

    Эпиграфы не вписаны Пушкиным на свои места, а все выписаны на начальном листке рукописи без указания, к какой главе каждый эпиграф относится. Среди выписанных эпиграфов имеется еще один — из поэмы Баратынского «Пиры»:

    Уж стол накрыт, уж он рядамиНесчетных блюд отягощен.

    Идея литературной обработки жизнеописания Ганнибала давно возникала у Пушкина. В начале 1825 г. Пушкин писал своему брату: «Присоветуй Рылееву в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы».

    Данные о жизни своего прадеда (сын Абрама Ганнибала, Осип, был отцом Надежды Осиповны, матери Пушкина) поэт получил, видимо, от его сына Петра, уже в глубокой старости жившего рядом с Михайловским в своем имении Петровском. Пушкин писал Осиповой 11 августа 1825 г.

    : «Я рассчитываю еще повидать моего двоюродного дедушку,— старого арапа, который, как я полагаю, не сегодня-завтра умрет, а между тем мне необходимо раздобыть от него записки, касающиеся моего прадеда». По семейным материалам Пушкин изложил биографию Абрама Ганнибала в примечании к «Евгению Онегину» в первом издании первой главы (см. т. V, стр.

    430) и в неоконченной биографии, писанной вероятно, в 1834 г. (см. т. VIII, «Начало автобиографии»).

    Основным историческим источником романа явилась биография Абрама Ганнибала, полученная Пушкиным, вероятно, от Петра Ганнибала, писанная на немецком языке. В биографии этой историческая правда не всегда соблюдена и жизнь Ганнибала во многих ее эпизодах приукрашена. В романе Пушкин невольно воспроизвел некоторые эпизоды по этой биографии, вопреки подлинным фактам.

    Впрочем, он и не рассматривал свой роман как точное изложение жизни прадеда и сознательно изменил многие обстоятельства.

    Главное изменение заключается в том, что несчастная женитьба Ганнибала, которая является сюжетным узлом романа, относится ко времени царствования не Петра, а Анны, и женился Ганнибал не на русской боярышне, а на гречанке Евдокии Диопер, дочери моряка.

    Читайте также:  Анализ стихотворения а.с. пушкина "туча"
  • Эпиграф ко всему роману — из стихотворной повести Н. Языкова «Ала» (1824).
  • Эпиграф — из шуточного стихотворения И. Дмитриева «Путешествие NN. в Париж и Лондон», написанного от лица В. Л. Пушкина. См. заметку Пушкина «Путешествие В. Л. П.» (т. VII).
  • «Он обучался в парижском военном училище».— Ошибка Пушкина. Парижское военное училище основано только в 1751 г. Ганнибал учился в военном училище в Лафере, под руководством профессора Белидора. Иностранцев принимали только в эту военную школу. Ганнибал пробыл в Лафере до конца 1722 г.
  • Испанская война. Так как Испания не соблюдала условия Утрехтского мира (1713), то Англия и Франция начали военные действия против Испании, продолжавшиеся с апреля 1719 г. до января 1720 г., когда Испания принуждена была принять предложенные ей условия.
  • Герцог Орлеанский — Филипп, регент Франции после смерти Людовика XIV до совершеннолетия Людовика XV (1715— 1723).
  • Пале-Рояль — дворец герцогов Орлеанских.
  • Law — Джон Лоу, финансовый деятель, основатель Индийской компании: акции, выпущенные этой компанией, сперва имели большой успех, и в результате спекуляции этими акциями многие обогатились. Но так как акции ничем не были обеспечены и не приносили дохода, скоро доверие к ним пошатнулось, цена акций стала быстро падать, и в середине 1820 г. наступило полное банкротство. Многие из вложивших свои капиталы в акции Индийской компании были разорены.
  • Герцог Ришелье — Арман, маршал Франции (1696— 1788), известный легкомысленным поведением. Упоминается в «Пиковой даме».
  • Алкивиад — имя афинского военачальника V века до н. э., вошло в поговорку для обозначения человека, обладающего блестящими способностями, но порочного и безнравственного.
  • «Temps fortuné, marqué par la licence…» {Счастливое время, отмеченное вольностью нравов…} — цитата из поэмы Вольтера «Орлеанская девственница» (песнь XIII, видение монаха Бонифу).
  • Le Nègre du czar (царский негр). Пушкин был убежден, что Абрам Ганнибал был негром. В действительности он был абиссинец, т. е. принадлежал к племени, родственному арабам, хотя и с некоторой примесью негритянской крови.
  • Аруэт — настоящее имя Вольтера. Он переменил его в 1718 г.
  • Шолье (1639—1720), аббат, французский поэт; несмотря на духовное звание, проповедовал свободомыслие и наслаждение жизнью.
  • Эпиграф к главе II — из оды Г. Державина «На смерть князя Мещерского» (1779).
  • Эпиграф — неточная цитата из трагеди В. Кюхельбекера «Аргивяне», слова Протогена из третьего действия. Стихи эти приведены Кюхельбекером в его «Отрывке из путешествия по Германии», напечатанном в альманахе «Мнемозина» в 1824 г. В «Мнемозине» вместо третьего стиха напечатано:Мы любим и чрез час мы ненавидим; Что славим днесь, заутра покидаем.
  • Головин — Иван Михайлович (ум. в 1738 году), начальник галерного флота. На дочери Головина был женат прадед Пушкина по отцовской линии.
  • Гавриил Бужинский — ученый монах (1680—1731), с 1721 года ведал типографиями; переводчик.
  • Копиевич — Илья Федорович, переводчик; организовал русскую типографию в Амстердаме. Пушкин допустил здесь анахронизм: когда Ганнибал вернулся в Россию (1723 г.), Копиевича уже давно не было в живых; он умер в 1706 г.
  • Корсаков — реальное лицо, Воин Яковлевич Римский-Корсаков (1702—1757). Он был послан во Францию для изучения военно-морского дела в 1716 г. и вернулся в июне 1724 г.
  • «… башмаки с красными каблуками…» — Красные каблуки в XVIII веке считались отличительной приметой щегольского костюма; позднее слова «красные каблуки» (talons rouges) вошли в поговорку, как обозначение «петиметров» — молодых щеголей, озабоченных одними нарядами и светскими успехами.
  • «Неожиданное зрелище…» и след. Описание ассамблеи, по свидетельству самого Пушкина, основано на сочинении И. Голикова «Деяния Петра Великого» и сборнике «Русская старина» А. Корниловича. Имя Корниловича, как осужденного декабриста, Пушкин не мог назвать в печати. Основным источником описания ассамблеи является статья Корниловича «О первых балах в России».
  • «Послушай, Корсаков…» — Этот эпизод основан на «историческом анекдоте», приведенном Голиковым.
  • Поход 1701 года — движение шведской армии в Курляндию и Литву после сражения под Нарвой; осенью этого года русская армия под командованием Шереметева одержала в Лифляндии несколько побед над шведами, причем было взято много пленных.
  • Эпиграф — не совсем точная цитата из комической оперы А. Аблесимова «Мельник, колдун, обманщик и сват» (1779), действие I, явл. 4.
  • Источник: http://LitSait.ru/classic/pushkin-aleksandr-sergeevich/text195.html

    Пушкин Александр Сергеевич — Арап Петра Великого

    – А кто виноват, – сказал Гаврила Афанасьевич, напеня кружку кислых щей. – Не мы ли сами? Молоденькие бабы дурачатся; а мы им потакаем.

    – А что нам делать, коли не наша воля? – возразил Кирила Петрович. – Иной бы рад был запереть жену в тереме, а ее с барабанным боем требуют на ассамблею; муж за плетку, а жена за наряды. – Ох, уж эти ассамблеи! наказал нас ими господь за прегрешения наши.

    Марья Ильинична сидела как на иголках; язык у нее так и свербел; наконец она не вытерпела и, обратясь к мужу, спросила его с кисленькой улыбкою, что находит он дурного в ассамблеях?

    – А то в них дурно, – отвечал разгоряченный супруг, – что с тех пор, как они завелись, мужья не сладят с женами.

    Жены позабыли слово апостольское: жена да убоится своего мужа; хлопочут не о хозяйстве, а об обновах; не думают, как бы мужу угодить, а как бы приглянуться офицерам вертопрахам.

    Да и прилично ли, сударыня, русской боярыне или боярышне находиться вместе с немцами-табачниками да с их работницами? Слыхано ли дело, до ночи плясать и разговаривать с молодыми мужчинами? и добро бы еще с родственниками, а то с чужими, с незнакомыми.

    – Сказал бы словечко, да волк недалечко, – сказал, нахмурясь, Гаврила Афанасьевич. – А признаюсь – ассамблеи и мне не по нраву: того и гляди, что на пьяного натолкнешься, аль и самого на смех пьяным напоят.

    Того и гляди, чтоб какой-нибудь повеса не напроказил чего с дочерью; а нынче молодежь так избаловалась, что ни на что не похоже. Вот, например, сын покойного Евграфа Сергеевича Корсакова на прошедшей ассамблее наделал такого шуму с Наташей, что привел меня в краску.

     – На другой день, гляжу, катят ко мне прямо на двор; я думал, кого-то бог несет – уж не князя ли Александра Даниловича? Не тут-то было; Ивана Евграфовича! небось, не мог остановиться у ворот, да потрудиться пешком дойти до крыльца – куды! влетел! расшаркался! разболтался!..

    Дура Екимовна уморительно его передразнивает; кстати; представь, дура, заморскую обезьяну.

    Дура Екимовна схватила крышку с одного блюда, взяла подмышку будто шляпу и начала кривляться, шаркать и кланяться во все стороны, приговаривая: «мусье…. мамзель…. ассамблея…. пардон». – Общий и продолжительный хохот снова изъявил удовольствие гостей.

    – Ни дать, ни взять – Корсаков, – сказал старый князь Лыков, отирая слезы смеха, когда спокойствие мало по малу восстановилось. – А что греха таить? Не он первый, не он последний воротился из Немецчины на святую Русь скоморохом.

    Чему там научаются наши дети? Шаркать, болтать бог весть на каком наречии, не почитать старших, да волочиться за чужими женами.

    Изо всех молодых людей, воспитанных в чужих краях (прости господи), царской арап всех более на человека походит.

    – Конечно, – заметил Гаврила Афанасьевич, – человек он степенный и порядочный, не чета ветрогону…. Это кто еще въехал в ворота на двор? Уж не опять ли обезьяна заморская? Вы что зеваете, скоты? – продолжал он, обращаясь к слугам: – бегите, отказать ему; да чтоб и впредь….

    – Старая борода, не бредишь ли? – прервала дура Екимовна. – Али ты слеп; сани-то государевы, царь приехал.

    Гаврила Афанасьевич встал поспешно из-за стола; все бросились к окнам; и в самом деле увидели государя, который всходил на крыльцо, опираясь на плечо своего деньщика. Сделалась суматоха. Хозяин бросился навстречу Петра; слуги разбегались, как одурелые, гости перетрусились, иные даже думали, как бы убраться поскорее домой.

    Вдруг в передней раздался громкозвучный голос Петра, всё утихло, и царь вошел, в сопровождении хозяина, оторопелого от радости. – «Здорово, господа», сказал Петр с веселым лицом. Все низко поклонились. Быстрые взоры царя отыскали в толпе молодую хозяйскую дочь; он подозвал ее.

    Наталья Гавриловна приближилась довольно смело, но покраснев не только по уши, а даже по плеча. «Ты час от часу хорошеешь», сказал ей государь, и по своему обыкновению поцеловал ее в голову; потом обратясь к гостям, – «Что же? Я вам помешал. Вы обедали; прошу садиться опять, а мне, Гаврила Афанасьевич, дай-ка анисовой водки».

    Хозяин бросился к величавому дворецкому, выхватил из рук у него поднос, сам наполнил золотую чарочку, и подал ее с поклоном государю. Петр, выпив, закусил кренделем и вторично пригласил гостей продолжать обед. Все заняли свои прежние места, кроме карлицы и барской барыни, которые не смели оставаться за столом, удостоенным царским присутствием.

    Петр сел подле хозяина и спросил себе щей. Государев деньщик подал ему деревянную ложку, оправленную слоновую костью, ножик и вилку с зелеными костяными черенками, ибо Петр никогда не употреблял другого прибора, кроме своего. Обед, за минуту пред сим шумно оживленный веселием и говорливостию, продолжался в тишине и принужденности.

    Хозяин, из почтения и радости, ничего не ел, гости также чинились и с благоговением слушали, как государь по-немецки разговаривал с пленным шведом о походе 1701 года. Дура Екимовна, несколько раз вопрошаемая государем, отвечала с какою-то робкой холодностию, что (замечу мимоходом) вовсе не доказывало природной ее глупости. Наконец обед кончился.

    Государь встал, за ним и все гости. «Гаврила Афанасьевич!» сказал он хозяину: «Мне нужно с тобою поговорить на едине», и взяв его под руку, увел в гостиную и запер за собою дверь.

    Гости остались в столовой, шопотом толкуя об этом неожиданном посещении, и опасаясь быть нескромными, вскоре разъехались один за другим, не поблагодарив хозяина за его хлеб-соль. Тесть его, дочь и сестра провожали их тихонько до порогу, и остались одни в столовой, ожидая выхода государева.

    Чрез полчаса дверь отворилась и Петр вышел. Важным наклонением головы ответствовал он на тройной поклон к. Лыкова, Татьяны Афанасьевны и Наташи, и пошел прямо в переднюю. Хозяин подал ему красный его тулуп, проводил его до саней, и на крыльце еще благодарил за оказанную честь. Петр уехал.

    Возвратясь в столовую, Гаврила Афанасьевич казался очень озабочен.

    Сердито приказал он слугам скорее сбирать со стола, отослал Наташу в ее светлицу и, объявив сестре и тестю, что ему нужно сними поговорить, повел их в опочивальню, где обыкновенно отдыхал он после обеда.

    Старый князь лег на дубовую кровать, Татьяна Афанасьевна села на старинные штофные кресла, придвинув под ноги скамеечку; Гаврила Афанасьевич запер все двери, сел на кровать, в ногах к. Лыкова, и начал в полголоса следующий разговор:

    – Недаром государь ко мне пожаловал; угадайте, о чем он изволил со мною беседовать?

    – Как нам знать, батюшка-братец, – сказала Татьяна Афанасьевна.

    – Не приказал ли тебе царь ведать какое-либо воеводство? – сказал тесть. – Давно пора. Али предложил быть в посольстве? что же? ведь и знатных людей – не одних дьяков посылают к чужим государям.

    – Нет, – отвечал зять, нахмурясь. – Я человек старого покроя, нынче служба наша не нужна, хоть, может быть, православный русской дворянин стоит нынешних новичков, блинников да басурманов, – но эта статья особая.

    – Так о чем же, братец, – сказала Татьяна Афанасьевна, – изволил он так долго с тобою толковать? Уж не беда ли какая с тобою приключилась? Господь упаси и помилуй!

    – Беда не беда, а признаюсь, я было призадумался.

    – Что же такое, братец? о чем дело?

    – Дело о Наташе: царь приезжал ее сватать.

    – Слава богу, – сказала Татьяна Афанасьевна, перекрестясь. – Девушка на выданьи, а каков сват, таков и жених, – дай бог любовь да совет, а чести много. За кого же царь ее сватает?

    – Гм, – крякнул Гаврила Афанасьевич, – за кого? то-то, за кого.

    – А за кого же? – повторил князь Лыков, начинавший уже дремать.

    – Отгадайте, – сказал Гаврила Афанасьевич.

    – Батюшка-братец, – отвечала старушка, – как нам угадать? мало ли женихов при дворе: всякой рад взять за себя твою Наташу. Долгорукой, что ли?

    – Нет, не Долгорукой.

    – Да и бог с ним: больно спесив. Шеин, Троекуров?

    – Нет, ни тот ни другой.

    – Да и мне они не по сердцу: ветрогоны, слишком понабрались немецкого духу. Ну так Милославской?

    Источник: https://fanread.ru/book/3921084/?page=5

    Ссылка на основную публикацию