«из пиндемонти» («не дорого ценю я громкие права…») — анализ стихотворения а.с. пушкина

«Из Пиндемонти» А. Пушкин

В 1836 году Пушкин работал над так называемым каменоостровским циклом, который был опубликован только после его смерти. Согласно мнению Юрия Михайловича Лотмана, несколько стихотворений серии стоит считать вершиной и поэтическим завещанием Александра Сергеевича.

Цикл включает в себя как минимум шесть произведений, четыре из которых помечены римскими цифрами. В их числе – «Из Пиндемонти». Три других стихотворения – «Отцы пустынники и жены непорочны…», «Подражание италиянскому» и «Мирская власть» — проникнуты религиозно-христианской символикой.

В рассматриваемом тексте она отсутствует.

По мнению большинства современных литературоведов, заглавие стихотворения представляет собой мистификацию. К сюжету произведения, к его идейной составляющей оно не имеет отношения. Изначальное название анализируемого текста – «Из Alfred Musset». Александр Сергеевич отказался от него, так как хотел видеть стихотворение изданным.

Николаевская цензура не позволила бы появиться в печати упоминанию об известном французском писателе-романтике. Причиной тому была Июльская революция, вспыхнувшая в 1830 году. Российский император не желал, чтобы информация о ней свободно распространялась на просторах управляемой им страны.

В итоге Пушкин решил воспользоваться именем итальянского поэта Ипполито Пиндемонте. И его, и Мюссе Александр Сергеевич выбрал не случайно. У обоих авторов встречаются близкие ему темы свободолюбия, противостояния человека гнету общественных условий.

Справедливости ради стоит отметить, что подобные идеи вообще характерны для романтизма как литературного направления.

Стихотворение можно разделить на две части, противопоставленные друг другу. В обеих лирический герой рассказывает о своей системе жизненных ценностей. Сначала перед читателями предстает цепь отрицаний политических институтов и социальных ролей.

Речь идет о налогах, войнах, цензуре. Во второй части представлены позитивно воспринимаемые ценности.

Кроме того, высказывается одна из главных мыслей произведения, отличающаяся афористичностью: …для власти, для ливреи Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…

В стихотворении утверждается первейшее право каждого человека, которое не должно отнимать у него ни государство, ни другие люди, — право на духовную и физическую свободу.

Без него все остальные права становятся фиктивны и бессмысленны.

Лирический герой видит высшее счастье в том, чтобы быть личностью, иметь возможность «дивиться божественным природы красотам», восхищаться великими произведениями искусства.

Как полагает литературовед Сергей Акимович Кибальник, в стихотворении «Из Пиндемонте» ощущается классическая основа. Ассоциации с античностью рождаются как на уровне формы (использование александрийского стиха), так и на уровне содержания. Рассмотрим последний аспект подробнее.

Пушкин защищает право человека на внутреннюю и внешнюю свободу, превозносит общение с природой и наслаждение искусством, противопоставляемые стремлению обрести власть и желание посвятить себя государственной службе. Близкие идеи фигурируют в творчестве древнеримского поэта Горация.

Его лирика интересовала Александра Сергеевича еще в лицейские годы. Изначально Пушкин создавал условный образ стихотворца-эпикурейца. Эта традиция условной горацианской поэзии была довольно быстро отвергнута. В 1830-х Александр Сергеевич нередко напрямую обращался к наследию античности.

От условных древнегреческих и древнеримских символов он перешел к живым образам, от горацианских имитаций, сделанных на французский манер, — к истинному Горацию.

Источник: http://pishi-stihi.ru/iz-pindemonti-pushkin.html

Стихотворение А.С. Пушкина «Из Пиндемонти»

1    Не дорого ценю я громкие права, 2    От коих не одна кружится голова. 3    Я не ропщу о том, что отказали боги 4    Мне в сладкой участи оспоривать налоги 5    Или мешать царям друг с другом воевать; 6    И мало горя мне, свободно ли печать 7    Морочит олухов, иль чуткая цензура 8    В журнальных замыслах стесняет балагура. 9    Все это, видите ль, слова, слова, слова. 10    Иные, лучшие, мне дороги права; 11    Иная, лучшая, потребна мне свобода: 12    Зависеть от властей, зависеть от народа – 13    Не все ли нам равно. Бог с ними. Никому 14    Отчета не давать, себе лишь самому 15    Служить и угождать, для власти, для ливреи 16    Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи; 17    По прихоти своей скитаться здесь и там, 18    Дивясь божественным природы красотам, 19    И пред созданьями искусств и вдохновенья 20    Трепеща радостно в восторгах умиленья.21    Вот счастье! Вот права…

Стихотворение входит в так называемый Каменноостровский цикл и написано на даче под Петербургом в последнее лето жизни поэта. Многие реалии стихотворения содержат скрытые намеки на факты биографии Пушкина 1836 года. Ссылка в названии на перевод из малоизвестного итальянского поэта Ип.

 Пиндемонти (1753–1829) – поэтическая мистификация, вызванная цензурными соображениями. По мнению Е.Г. Чернышевой, в этом стихотворении «система ценностей лирического героя выстроена в двух противопоставленных частях.

Первая – цепь отрицаний социальных ролей и политических институтов, определяющих зависимость личности от общества, государства.  Во второй части образно воплощены позитивно осмысляемые ценности»1. С.А.

 Фомичев пишет, что автор стихотворения «страстно утверждает первейшее, незыблемое право (без которого все остальные «громкие права» фиктивны) каждого человека (курсив С.Фомичева) на физическую и духовную свободу»2, и в стихотворении акцентируется слово права. Ю.М.

 Никишов пишет: «Своеобразие этого стихотворения состоит в том, что, с одной стороны, здесь четко просматривается антитеза (как положено – двуплановая), с другой – контрастные части даются не встык, как обычно бывает, а взацеп»3.

Попытаемся найти подтверждения этим положениям в смысловой структуре текста. Действительно, оппозиция его частей очевидна, что подтверждается практически на всех языковых уровнях.

Однако троекратное употребление слова права в начале, середине и в конце стихотворения дает возможность говорить не о двухчастной, а трехчастной композиции текста.

Первая часть – 1–9-й стихи, где говорится о том, какие социально-политические функции безразличны для лирического героя, чрезвычайно близкого автору. Третья часть начинается после точки в 13-м стихе и включает в себя слово никому и полностью 14–21-й стихи.

Это перечень жизненных ценностей и смыслов, которые поэт считает непреложными и о которых мечтает. А вторая часть – 10–13-й стихи – это и есть тот самый «зацеп», в котором выражено идейное несогласие автора с положениями первой части. Поэтому ему и дороги иные, лучшие, права, потребна иная, лучшая, свобода.

Структурные смыслы текста прежде всего актуализируются при анализе лексико-морфологических уровней стихотворения.

В первой части (1–9-й стихи) слово права употребляется в сочетании с эпитетом громкие, который придает первому стиху явный иронический оттенок.

Права, от которых кружится голова, не прельщают лирического героя стихотворения. Ему незачем оспоривать налоги или мешать царям друг с другом воевать.

Оценка этих действий иронически расценивается поэтом как сладкая участь, в которой у поэта нет надобности.

В 6–8-м стихах:

– ирония усиливается.

Возможно, поэт слегка лукавит, говоря, что ему «мало горя», то есть безразлично, как действуют печать и цензура по отношению к авторам и читателям, так как самому Пушкину пришлось немало натерпеться от цензурных притеснений. Неприкрытая ирония есть и в определении «чуткая цензура». Мы понимаем, что этот эпитет обозначает «строгая», «бдительная», то есть та самая, которая и душила свободный дух поэта.

В смысловой динамике частей речи видно движение от нейтральной и высокой лексики к лексике сниженной, разговорной. Если в 1–5-м стихах ключевыми являются такие существительные высокого стиля, как права, боги, царям, то в 6–8-м стихах появляется просторечная, даже грубая лексика – морочит олухов, стесняет балагура.

Думается, что именно самого себя поэт называет словом балагур, вероятно, подчеркивая этим оценку властями его собственного творчества. В «Толковом словаре» С.И. Ожегова и Н.Ю.

 Шведовой слово балагур трактуется как «человек, который любит балагурить, шутник, весельчак», а глагол балагурить толкуется как «болтать весело, с шутками». Вероятно, Пушкин дает себе горькую оценку с позиций своих идейных оппонентов, считающих его творения «болтовней».

В основе словосочетания в журнальных замыслах лежит биографический факт из жизни поэта: именно в 1836 году А.С. Пушкин вместе с П.А. Плетневым начинает издавать журнал «Современник» и попадает под особый прицел цензуры.

Резюме первой части – в 9-м стихе: «Все это, видите ль, слова, слова, слова». Авторское выделение курсивом троекратно повторенного слова слова содержит аллюзию на цитату из трагедии В.Шекспира «Гамлет», на что указывал сам Пушкин. «Проницательный читатель» помнит, что в трагедии «Слова, слова, слова» – это реплика Гамлета на вопрос Полония: «Что вы читаете, принц?».

В ней не только намек на конфликт слова и дела, который является одним из главных в «Гамлете», но и утверждение того, что громкие общественные права оспоривать налоги или «мешать царям» воевать не связаны с конкретными и полезными делами, со смыслом человеческого существования.

Как далее утверждает поэт, ему дороги иные права, не имеющие ничего общего с государственной службой.

Динамика глагольной лексики первой части аналогична. От глаголов высоких ценю, не ропщу и нейтральных кружится, отказали, оспоривать, воевать текст стремится к сниженному, разговорному – морочит.

Это подтверждает мысль о том, что социально-политические роли чужды поэту. Дела, права и свободы якобы «государственные» оцениваются им иронически. Все это не более чем суета, «слова». Разговорный характер 9-му стиху придает и вводное предложение видите ль.

В нем явное указание на воображаемого оппонента, с которым полемизирует поэт.

В первой части много и адъективной лексики: громкие (права), сладкой (участи), чуткая (цензура), – что делает развитие лирического сюжета замедленным. Поэт обращает внимание читателя не только на явления жизни, но и на их признаки, которые содержат точные авторские оценки, полные иронии.

Во второй части (10–13-й стихи) ключевыми становятся существительные, обозначающие самые существенные для Пушкина общественные понятия: права, свобода, от властей (а в некоторых редакциях – от царя), от народа. В оценке смыслов, которые несут эти слова, интересной оказывается их оппозиция.

На первый взгляд кажется, что слова от властей (от царя) и от народа находятся в положении противопоставления. Однако крупнейший пушкинист Б.В.

 Томашевский в комментариях к собранию сочинений поэта высказывает мысль, что в этой оппозиции «нет противопоставления властей народу, а сопоставлены две системы управления – самодержавная и парламентская»4. Ю.М. Никишов считает, что речь здесь «идет о правах личности между двумя контрастными силами: царь (власть) – и народ.

Решение одинаковое: удаление от обеих сил (Іне все ли нам равно?І)». Таким образом, слова «царь (власть)» и «народ» становятся контекстуальными синонимами, а антонимичны им ценностные понятия третьей части: красоты природы и созданья искусств и вдохновенья.

Предикативные отношения во второй части выражены именными частями сказуемых с нулевой связкой: дороги права, потребна свобода.

Устаревшее краткое отглагольное прилагательное потребна придает этим четырем стихам характер возвышенный, торжественный, а их социально-нравственный смысл подчеркивается повтором слова «зависеть».

Торжественный характер философским рассуждениям Пушкина придают и другие архаичные слова и формы: от коих, не ропщу, по прихоти, дивясь, красотaм, трепеща, в восторгах умиленья.

Интересно, что в первой части стихотворения поэт по отношению к себе употребляет личное местоимение я, мне, а во второй части оно неожиданно заменяется местоимением множественного числа нам – «не все ли нам равно?» (курсив мой. – Н.Б.).

Это подчеркивает обобщенный характер пушкинских рассуждений, противопоставляет высокие ценности природы и искусства низким, по мнению автора, понятиям «власть» и «ливрея», которые также «взацеп» соединяют вторую и третью части стихотворения.

Оппозиция поэта и власти (царя), поэта и народа подтверждается местоимениями-антонимами – нам (то есть поэтам) и с ними («бог с ними»), то есть с властью и народом.

В начале третьей части (стихи 14–16-й) противопоставление истинных и ложных ценностей можно проследить при анализе субстантивной и глагольной лексики.

Лексические значения метонимии «власть» и синекдохи «ливрея», выраженных существительными, противопоставлены по смыслу таким понятиям, как «совесть» и «помыслы».

А глаголы служить и угождать (заметьте: себе лишь самому) находятся в оппозиции с фразеологическими глагольными словосочетаниями отчета не давать и не гнуть шеи. Усиление эмоционального напряжения в 13–16-м стихах:

– а также авторская позиция несогласия с мнением официальных властей подчеркивается многократными отрицаниями на разных языковых уровнях: отрицательным местоимением «никому», повтором отрицательной частицы не – не давать, не гнуть и усилительными частицами ни – ни совести, ни помыслов, ни шеи.

Если проследить лексическое значение существительных третьей части в их динамике, то можно заметить смену конкретных, «бытовых» существительных отчет, ливрея, шея абстрактными: природы красотам, пред созданьями искусств и вдохновенья, в восторгах умиленья.

Это подчеркивает перенос смысла текста с бытового уровня существования человека на более высокий, «божественный», «бытийный», проясняя пушкинскую мысль о вечных, «нерукотворных» памятниках.

Финальный стих Вот счастье! Вот права… можно считать ценностным «эпилогом», итогом всех размышлений поэта о смысле жизни и предназначении человека.

Иным смыслом наполняется слово права в конце стихотворения.

Самыми главными правами человека становятся его право на свободное передвижение в мире, чего был лишен Пушкин, право на возможность «дивиться» не только естественной красоте природы, но и «трепетать» пред созданиями человеческих рук и человеческой мысли.

Такие права не может дать человеку царь, не обладающий подобной властью. Такие права в самой свободной природе человека, наделенного даром творчества. Только такие права могут дать личности радость и счастье.

Любопытны наблюдения за звуковым строем текста, фонетическими образами.

Если в каждой из трех частей подсчитать количество согласных звуков (а именно они в русском языке являются основными носителями семантики слова) и выявить в них оппозицию по звонкости – глухости, то можно убедиться, что их соотношение в первой части – 87 звонких к 47 глухим; во второй – 53 к 23, в третьей – 84 к 61.

Это говорит о том, что при общей «звонкости», «звучности» текста ближе к финалу он начинает звучать глуше, как бы стремясь от «пустозвонства» ложных ценностей к «затишью», благоговению перед ценностями истинными, непреложными – такими, как красота природы и создания искусства. Ведь, по мнению поэта, «служенье муз не терпит суеты».

Интересные выводы можно сделать и при анализе синтаксических конструкций текста. Проецируя мысль Ю.М. Лотмана о стихотворении Н.А. Заболоцкого «Прохожий» на пушкинский текст, можно увидеть важную общность. Критик пишет: «Из наблюдений над синтаксисом отметим лишь, что разобщенность вещного мира и единство одухотворенного выражаются в антитезе коротких предложений и длинных»5.

То же видим мы и при сопоставлении первой и третьей частей стихотворения Пушкина. 1–9-й стихи первой части представляют собой 3 повествовательных предложения, включающих в себя 8 (!) грамматических основ, что говорит о разъединенности мира властей, чуждого поэту.

Монолитность позитивной ценностной программы поэта подчеркивается синтаксическим единством в третьей части стихотворения.

14–20-й стихи являются как бы неделимой синтаксической конструкцией, представляющей собой длинное безличное предложение с четырьмя однородными сказуемыми, в составе которых главный смысл текста: «отчета не давать», «себе лишь самому служить и угождать», «по прихоти своей скитаться».

Непреложность и обоснованность авторского мнения подчеркивает то, что все глаголы стоят в жесткой форме императива. А безличность конструкции говорит о том, что все эти действия и состояния мыслятся и совершаются не по воле какой-то личности (царя, властей, даже поэта), а по велению высшего, природного закона, во власти которого находятся ценности абсолютные, а не ложно возвеличенные чьим-то случайным указом.

Можно обратить внимание читателей и на тот факт, что каждая из частей оканчивается кратким поэтическим резюме, подытожащим философские рассуждения Пушкина. Первая часть – словами из «Гамлета», входящими в предложение-итог: «Все это, видите ль, слова, слова, слова». Вторая часть – эмоциональным коротким повествованием «бог с ними».

Третья часть – финальным предложением-раздумьем с внутренней восклицательной конструкцией «Вот счастье! вот права…».

Это, безусловно, подтверждает мысль о трехчастном характере композиции стихотворения Пушкина: 1) отрицание ложных социально-политических ролей и институтов; 2) «зацеп», в котором выражается стремление автора к «иным» правам и свободам; 3) положительный идеал поэта, его аксиологическое кредо.

Анализ языковых явлений, безусловно, поможет читателю-школьнику понять этот непростой текст.

1 Чернышева Е.Г. Из Пиндемонти  // А.С. Пушкин. Школьный энциклопедический словарь. Сост. В.Я. Коровина, В.И. Коровин. М., 1999. С. 83.

2 Фомичев С.А. Поэзия А.С. Пушкина. Л., 1986. С. 275.

3 Никишов Ю.М. Дум высокое стремленье. Очерки духовной биографии Пушкина: В 4 т. Тверь, 2003. Т. 4. С. 281.

4 Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 10 т. 4-е изд. Л., 1977. Т. III. С. 469.

5 Лотман Ю.М. Анализ поэтического текста // Лотман Ю.М. О поэтах и поэзии. СПб, 1996. С. 252.

Источник: http://rus.1september.ru/article.php?ID=200601101

Анализ стихотворения пушкина «из пиндемонти»

Известно, что «Из Пиндемонти» — оригинальное произведение, а не перевод. Сначала стихотворение было озаглавлено иначе— «Из Пиндемонти» имя этого французского поэта Пушкин вычеркнул, скорей всего, из опасения, что русские читатели могли подумать, будто и на самом деле речь идет о Франции.

Николаевское правительство старательно препятствовало проникновению политических известий из этой страны, где совсем недавно произошла еще одна революция, но, несмотря на это, многие русские люди все-таки знали, что там «отвергаемые» поэтом права и свободы хоть и в урезанном виде, но существовали: была и относительная свобода печати, были и парламентские обсуждения государственного бюджета и даже дебаты по вопросам войны и мира.

Так что французскому поэту было от чего отказываться. Указание на итальянского поэта Пиндемонти в значительной степени уменьшало опасность переадресовки читательского внимания: в Италии почти так же, как и в России, поименованных в стихотворении прав не было; итальянский поэт, как и его русский «переводчик», отвергал то, чего не имел.

Таким образом обнаруживается соотношение и назначение двух смысловых пластов.

Лежащая на поверхности обывательская, самодовольная и трусливая ирония («громкие права», «в сладкой участи», «мало горя мне») благожелательному цензору — были и такие — давала возможность принять стихотворение за перевод с итальянского и спокойно разрешить его к печати.

Представленные в стихотворении конкретные и легко узнаваемые обстоятельства и приметы тогдашней русской действительности, они же вместе с тем были обстоятельствами и приметами жизни самого Пушкина (журнальные замыслы, чуткая цензура) — должны были взорвать эту иронию изнутри и подвести вдумчивого читателя к пониманию того, что под ее в подцензурной печати названы как раз те отсутствующие в России права и свободы, которые позволяли бы обуздывать или хотя бы ограничивать тиранический произвол властей.

Именно этот внутренний обличительный смысл первой части стихотворения определяет содержание и второй его части, которая кажется такой простодушно открытой только по первому впечатлению.

Мы видели, с каким трудом Пушкин сдерживал порывы к открытому обличению, когда сочинял строки о цензуре. Пожалуй, еще нагляднее это сказалось в работе над 15-й и 16-й строчками стихотворения.

В черновике сначала написалось подлинное:

Пред силой беззаконной

Не гнуть ни совести, ни мысли непреклонной…

Затем было испробовано прямо противоположное:

Пред силой законной…

И только после этого была найдена деталь, недвусмысленно указывающая на Николая I, нанесшего Пушкину всенародное оскорбление, «пожаловав» ему камер-юнкерский мундир:

…для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…

Не о «французском» и уж тем более не об «итальянском» противостоянии личной свободы и свободы политической идет речь в этом стихотворении; истинное его содержание образует тема чисто русская, с давних пор занимающая в творчестве Пушкина одно из центральных мест,— тема ухода из царства бесправия и произвола, то есть тема отрицания и обличения этого царства.

Контуры обличительной темы еще отчетливее проступают в свете следующего обстоятельства: 5 июля 1936 года, кроме стихотворения «Из Пиндемонти», была закончена также «Мирская власть» — одно из самых значительных произведений пушкинской поэтической публицистики.

Внимание поэта привлек как будто бы незначительный факт: в одном из храмов, находящихся скорее всего в аристократической части столицы, начальство во избежание беспорядка распорядилось поставить у распятия «в ружье и кивере двух грозных часовых».

Пушкин увидел в этом символическое выражение лицемерия и цинизма мирской, то есть царской, власти, отгораживающей господ от народа даже в совершении религиозных обрядов.

«К чему, скажите мне, хранительная стража?» — обращается поэт к держателям этой власти без различия рангов, а стало быть, прежде всего к верховному из них — к царю:

Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила

Того, чья казнь весь род Адамов искупила,

И, чтоб не потеснить гуляющих господ,

Пускать не велено сюда простой народ?

Два эти написанные одновременно стихотворения не противостоят, а дополняют друг друга. И тут и там в различных формах выражения Пушкин обличает силу власти беззаконной, иными словами, обличает господствовавший в то время в России общественно-политический строй.

Под леденящим взором «чуткой цензуры» Пушкин в духе «гимнов прежних» продолжает борьбу за свободу; он отстаивает и личную свободу поэта, то есть творческую свободу, и свободу социальную, нисколько не упрощая своего понимания идеи свободы как идеи универсальной.

Но есть в них и одно, для нашей темы весьма важное различие.

«Мирская власть» — это страстная защита нравственного достоинства народа, защита прав его совести; поэт вместе с народом, и обиду народную он переживает, как свою собственную, тогда как в стихотворении «Из Пиндемонти» он противопоставляет себя народу: зависимость поэта от народа осуждена и отвергнута здесь так же, как и зависимость от царя.

Источник: https://allpoetry.ru/analiz/457/pushkin-a-s

О стихотворении а.с. пушкина «из пиндемонти» (стр. 1 из 2)

Кибальник С.А.

Отсылка к Пиндемонте в заглавии стихотворения «Не дорого ценю я громкие права…» (III, 420), как известно, является мистификацией.

Именем веронского поэта Пушкин воспользовался, вероятно, как «прикрытием для отвлечения цензурных подозрений от своего стихотворения, которое он, очевидно, готовил к печати (оно известно по двум рукописям)».

Первоначально стихотворение было озаглавлено: «Из Alfred Musset» (III, 1032).

М. Н. Розанов полагал, что существуют реальные основания для обоих подзаголовков, и видел в одной из “Sermoni” Ипполито Пиндемонте, «По¬литические мнения», и в стихотворении Мюссе «Посвящение Альфреду Т.» источники этого пушкинского шедевра. Сходство этих произведений со стихотворением «Не дорого ценю я громкие права…

» ограничивается, од¬нако, «общими для поэзии эпохи романтизма мотивами свободолюбия, осво¬бождения личности от гнета общественных условий; но о зависимости Пушкина от Мюссе или Пиндемонте не может быть и речи».

Впрочем, от¬меченные параллели показывают, что Пушкин не случайно выбрал эти два имени, а сослался на поэтов, у которых действительно есть близкие ему мотивы.

Стихотворение «Из Пиндемонти» помечено в автографе цифрой VI и как-то связано со стихотворениями «Отцы пустыниики и жены непо¬рочны», «Подражание италиянскому» и «Мирская власть», имеющими цифровые обозначения II, III и IV. По предположению Н. В.

Измайлова, эти стихи должны были составить единый, так называемый каменноостровский цикл 1836 г. Незаполненные места в этом цикле чаще всего отводятся стихотворениям «Когда за городом задумчив я брожу…» и «Напрасно я бегу к сионским высотам…».

Стихотворения «Отцы пустынники и жены непорочны…», «Подражание италиянскому» и «Мирская власть» «облечены в форму церковно-религиозной поэзии: евангельской легенды и христианской молитвы». «Напрасно я бегу к сионским высотам…» — это антоогический «отрывок». В стихотворении «Из Пиндемонти» также чувствуется некая классическая основа. Прежде всего она проступает в стихах:

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспоривать налоги…

Классический оттенок стихотворению «Из Пиндемонти» придает также построение его на основе принципа «исчерпывающего деления», т. е.

расчленения темы или мотива на максимально возможное число вариантов и перечисление их в длинном ряду однородных синтаксических конструкций. Принцип исчерпывающего деления – это принцип классического стиля в поэзии.

Генетически же это принцип античной поэзии. В пушкинскую эпоху он был органично усвоен русскими поэтами, однако классическую окраску сохранил.

Стихотворение «Из Пиндемонти» почти целиком построено по принципу исчерпывающего деления. После «объявления темы» в первых двух стихах весь остальной текст до финальной «пуанты» (– Вот счастье! Вот права…) состоит из четырех таких «делений»:

Я не ропщу о том, что…

Иные, лучшие мне дороги права,

Иная…

Зависеть от царя, зависеть от народа…

X Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать…

Меняются лишь начальные члены, остальные присоединяются как однородные. В двух случаях есть небольшие переходы от одного «деления» к другому:

Все это, видите ль, слова, слова, слова.

и

Не все ли нам равно? Бог с ними.

Классическое звучание стихотворения «Не дорого ценю я громкие права…» создается также александрийским стихом, размером антологических произведений Шенье, Батюшкова, самого Пушкина.

Но все это могло бы так и остаться на уровне оттенков, если бы античные ассоциации не возникали из самого содержания стихотворения. Его составляет апология внутренней и внешней свободы человека, наслаждении искусством и общения с природой, противопоставленная суетному стремлению к власти и государственной деятельности.

Поворот темы, таким образом, отчасти заставляет нас вспомнить поэзию Горация. Все эти мотивы имеют непосредственные аналоги в русской горацианской поэзии 1800 – 1810-х гг., в частности, в лицейских стихотворениях самого Пушкина – «Городок», «Мечтатель», «Послание к Юдину».

Особенно близко к «Из Пиндемонти» последнее:

Вдали обманчивых красот,

Вдали нахмуренных забот

И той волшебницы лукавой,

Которая весь мир вертит,

В трубу немолчную гремит

И – помнится – зовется Славой, —

Живу с природной простотой,

С философической забавой

И с музой резвой и младой…

(I, 169)

Однако близость эта весьма относительна. И дело здесь не только в неполном совпадении некоторых мотивов, а в существенной трансформации их и принципиально ином значении. В лицейском творчестве они призваны создать условный образ поэта-эпикурейца. Эта традиция условной горацианской поэзии еще в лицейских период была преодолена Пушкиным:

Блажен, кто в шуме городском

Мечтает об уединеньи,

Кто видит только в отдаленьи

Пустыню, садик, сельской дом…

(, 1816 – I, 180)

В стихотворении «Из Пиндемонти» мотивы, близкие к поэзии Горация, выражают непосредственные чувства поэта. Характер стихотворения настолько далек от условности, что предположить возвращение к этой давно преодоленной традиции невозможно. Впрочем, для Пушкина 1830-ч гг.

гораздо более характерно непосредственное обращение к античной лирике – хотя и в переводах – чем усвоение ее образов и мотивов через современную поэзию.

«От условных античных символов к живым образам древнего мира, от горацианских имитаций во французском вкусе к подлинному Горацию» – такова эволюция Пушкина в плане освоения творчества римского поэта.

Действительно, через полтора месяца после создания стихотворения «Из Пиндемонти» Пушкин пишет «Я памятник себе воздвиг…», к 1835 г. относится перевод оды Горация к Помпею Вару “O saepe mecum tempus in ultimum” (II, 7), а еще ранее, в 1833 г., поэт работал над переводом оды к Меценату “Maecenas atavis edite regibus” (I, 1).

Последний перевод не был окончен – Пушкин перевел только 8 стихов из 36 у Горация. Однако и по этому отрывку можно заметить некоторое, самое общее сходство его со стихотворением «Из Пиндемонти».

В наброске перевода «Царей потомок, Меценат…») в полном соответствии с началом оды Горация речь идет об иных, чуждых поэту человеческих стремлениях, в стихотворении «Из Пиндемонти» — о человеческих правах, к которым не стремится и которыми не дорожит автор.

Далее у Горация к стремлению получить награду за победу в ристаницях колесниц и желанию стать избранником толпы «непостоянных квиритов» – что вошло в пушкинский перевод – присоединяются также привычка к земледельческому труду и, напротив, тяга к морским путешествиям, склонность к спокойной, эпикурейской жизни, стремление к бранным подвигам и увлечение охотой. В конце следует характерное вообще для Горация противопоставление собственной жизненной философии прочим.

Сходство композиционного построения оды к Меценату и стихотворения «Из Пиндемонти» несомненно. У Горация первая часть стихотворения, так же, как и у Пушкина, построенная по принципу исчерпывающего деления, посвящена стремлениям других людей.

У Пушкина речь идет о правах, но о правах, к которым стремятся другие, правах, «от коих не одна кружится голова». При этом Пушкин развивает только один мотив из имеющихся у Горация: мотив власти, государственной деятельности.

В оде к Меценату этому соответствует:

Hunc si mobilium turba Quiritium

Certat tergeminis tollere honoribus

(Есть другие, кому любо избранником

Быть квиритов толпы, пылкой и ветреной).

(Стихи 7 – 8)

В переводе Пушкина это звучит так:

Другие на свою главу

Сбирают титла знамениты,

Непостоянные квириты

Им предают … молву.

Упоминание Пушкиным богов:

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспоривать налоги…

– также соотносится с текстом Горация. Различные человеческие стремления, которые перечислены в оде, являются способами достижения жизненного счастья. Счастье же у Горация приближает человека к богам:

Sunt quos curriculo pulverem Olimpicum

Collegisse iuvat metaque frvidis

Evitata rotis, palmaque nobilis

Terararum dominos evehit ad deos

(Есть такие, кому высшее счастие –

Пыль арены взметать в беге увертливом

Раскаленных колес: пальма победная

Их возносит к богам, мира властителям).

(3 – 6)

В переводе Пушкина:

И, заповеданной ограды

Касаясь жгучим колесом,

Победной ждут себе награды

И мнят быть равны с божеством.

(Есть такие, кому высшее счастие –

Пыль арены взметать в беге увертливом

Раскаленных колес: пальма победная

Их возносит к богам, мира властителям).

(3 – 6)

Также:

Me doctarum hedaerae praemia frontium

Dis miscent superis…

(Но меня только плющ, мудрых отличие,

К вышним близит…)

(29 – 30)

К объявлению своих собственных стремлений Гораций переходит сразу. У Пушкина этому предшествует декларация равнодушия к тем «громким правам», о которых шла речь в первой части стихотворения:

Все это, видите ль, слова, слова, слова.

Иные, лучшие мне дороги права;

Иная, лучшая потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа –

Не все ли нам равно; Бог с ними.

В последней, «положительной» части стихотворения «Из Пиндемонти» с двумя (тоже последними, как и у Пушкина) «личными» строфами Горация сходны мотивы наслаждения природой и искусством:

По прихоти свой скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно, в восторгах умиленья…

(Me doctarum hedaerae praemia frontium

Dis miscent superis, me gelidum nemus

Nympharaque leves cum Satyris chori

Secernunt populo, si neque tibias

Euterpe cohibet…

(Но меня только плющ, ьудрых отличие,

К вышним близит, меня роща прохладная,

Где ведут хоровод нимфы с сатирами,

Ставит выше толпы, — только б Евтерпа нмне

В руку флейту дала…)

Общая же идея стихотворения Пушкина иная. Гораций в противоположность другим человеческим стремлениям единственным путем к обретению счастья для себя самого провозглашал поэтическое творчество:

Quodsi me lyricis vatibus inseres,

Источник: http://MirZnanii.com/a/356866/o-stikhotvorenii-as-pushkina-iz-pindemonti

Ссылка на основную публикацию