«старик державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил…» — отрывок из «евгения онегина» пушкина

Кого благословил старик Державин?

Кто не знает пушкинское двустишие:

Эти строки, как никакие другие, покрытые «хрестоматийным глянцем», бесконечное количество раз цитировались и обыгрывались. Знаменитый эпизод на лицейском экзамене описывался в прозе и в стихах (а также изображался живописно и кинематографически). Вот, например, фрагмент не самого известного стихотворения:

(Ярослав Смеляков. «Лавровый венок»)

Между тем пушкинские строки содержат одну неясность, большинством не осознаваемую. Почему поэт написал «нас» – во множественном числе? Кого еще, кроме него, благословил «старик Державин»?

Обычный ответ: «Никогда не приходилось об этом задумываться». Но, «задумавшись», начинают высказывать различные предположения.

Одно из них: сказав «нас» (вместо «меня»), Пушкин прибегнул к «формуле скромности».

Не выглядит ли своего рода пародией на такое понимание следующий опус «известного людоведа и душелюба» Евгения Сазонова, опубликованный в «Клубе ДС» на 16-й полосе «Литературной газеты» в 1974 году?

Нет, не написал Пушкин «нас» из скромности…

Приходилось слышать – и не раз, что Пушкин имел в виду, кроме себя, «еще кого-то из лицеистов». Объяснение это не выдерживает критики.

А в одной телепередаче было предложено совсем уж фантастическое истолкование этого «нас». Один из сюжетов программы «Сад культуры» на РТР 8.06.97 был посвящен малоизвестной поэтессе начала XIX в.

Анне Буниной, которую, как сказал ведущий, ценил Державин, называвший ее «русской Сафо».

И далее, приведя знаменитую строку, ведущий сказал: «Мы привыкли повторять эти слова, относя их к Пушкину, а ведь это самое “нас” относится и к Анне Буниной» (воспроизвожу не дословно). Что ж, оставим эти слова на совести автора…

Между тем необходимость изощряться в изобретении толкований сразу отпадает, стоит только восстановить в памяти начало восьмой главы «Евгения Онегина».

Так вот, оказывается, в чем дело: Державин благословил мальчика-Пушкина вместе с его музой, благословил его союз с музой! Таким образом, «нас» означает «меня и музу», «нас с музой».
Это прекрасно сформулировал П.И. Бартенев в биографическом очерке, напечатанном в 1854 г. Приведя рассказ Пушкина о лицейском экзамене, он пишет:

В продолжении второй строфы, не вошедшей в окончательный текст романа, Пушкина вместе с его музой одобряют еще два старших современника – Дмитриев и Карамзин.

И только в окончании строфы, когда речь заходит о Жуковском, появляется единственное число – «мне».

Ясно, что руку можно подать поэту только в «единственном числе», а не вместе с музой!

В третьей и следующих строфах основного текста восьмой главы Пушкин не расстается с музой; он сначала приводит ее «на шум пиров и буйных споров», потом она сопровождает его в скитаниях, «одичав» «в глуши Молдавии печальной», затем является «барышней уездной», и наконец автор приводит ее на светский раут, где «с ревнивой робостью» глядит «на прелести ее степные», пока (в строфе VII) не переключает внимание на появившегося в толпе Онегина.

С началом седьмой строфы связано одно недоразумение.

«Ей – Татьяне» – автору пришлось раз услышать в научном докладе. Между тем это тоже о музе…

Вспомним еще, как по-свойски обращается Пушкин со своей музой в другом произведении, написанном той же знаменитой Болдинской осенью 1830 года:

В заключение – еще об одном поэтическом отклике на знаменитое «благословение». Стихотворение Давида Самойлова «Старик Державин» начинается так:

Здесь, конечно, совсем другое «мы»: оно относится к поколению поэтов, чья юность совпала с годами войны. Но как сам автор ощущал соотношение своего «нас» с пушкинским? К сожалению, этого уже не узнать…

(Из кн.: Хорошо ли мы знаем Пушкина? М.: Русские словари, 1999)

Источник: http://rus.1september.ru/article.php?ID=200302101

Пушкин и Державин

В разные периоды творчества Пушкина наследие Державина. его вклад в развитие русской литературы, его новаторство оказывали большое и всестороннее влияние на мировоззрение Пушкина и его произведения. О влиянии Державина на Пушкина очень хорошо сказал Белинский, который считал, что изучение Пушкина нужно начинать с Державина.

Начнем с единственной встречи двух поэтов, о которой Пушкин оставил свои воспоминания. Это произошло в Царскосельском лицее в январе 1815 года на переводных экзаменах из младшего класса в старший.

«Державина видел я только однажды в жизни, но никогда того не забуду. Это было в 1815 году, на публичном экзамене в Лицее. Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались. Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и поцеловать ему руку, руку, написавшую «Водопад». Державин приехал.

Он вошел в сени, и Дельвиг услышал, как он спросил у швейцара: «Где, братец, здесь нужник?» Этот прозаический вопрос разочаровал Дельвига, который отменил свое намерение и возвратился в залу. Дельвиг это рассказывал мне с удивительным простодушием и веселостию. Державин был очень стар. Он был в мундире и в плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил.

Он сидел, подперши голову рукою. Лицо его было бессмысленно, глаза мутны, губы отвислы; портрет его (где представлен он в колпаке и халате) очень похож. Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен в русской словесности. Тут он оживился, глаза заблистали; он преобразился весь. Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили его стихи.

Он слушал с живостию необыкновенной. Наконец вызвали меня. Я прочел мои «Воспоминания в Царском Селе», стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояния души моей: когда дошел я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом. Не помню, как я кончил свое чтение, не помню, когда убежал.

Державин был в восхищении; он меня требовал, хотел обнять. Меня искали, но не нашли. ».

Юноша-поэт на Державина произвел сильное впечатление. «Скоро явится свету другой Державин: это Пушкин, который уже в Лицее перещеголял всех писателей», – он говорил С. Т. Аксакову.

Позднее эту встречу Пушкин дважды вспомнил в своих произведениях.

В первый раз в послании «К Жуковскому» (1816):

И славный старец наш, царей певец

Крылатым гением и грацией венчанный,

В слезах обнял меня дрожащею рукой

И счастье мне предрек, незнаемое мной.

Затем второе упоминание в восьмой главе «Евгения Онегина»:

Старик Державин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил.

А самого Державина и его творчество Пушкин многократно упоминает в своих поэтических произведениях, письмах и критических статьях. Авторитет Державина был силен не только у приверженцев сложившихся традиций в литературе, так называемых «староверов», но и у друзей-единомышленников – Дельвига. Кюхельбекера. Вяземского и др.

Однако у Пушкина сложилась своя точка зрения на творчество Державина. Из письма Пушкина к Дельвигу (1825):

«Перечел я Державина вчера всего, и вот мое окончательное мнение. Этот чудак не знал ни русской грамоты, ни духа русского языка. У Державина должно сохранить будет од восемь да несколько отрывков, а прочее сжечь».

Казалось бы, в 1825 году Пушкин сформулировал свое окончательное мнение о Державине.

Однако, возьмем Болдинскую осень 1830 года. Среди других работ Пушкин много внимания уделяет критике. Вот что он пишет: «Наша словесность с гордостью может поставить перед Европой «Историю» Карамзина, несколько од Державина, басен Крылова, пеан 12 года и несколько цветов северной элегической поэзии. ».

Что важно, Пушкин упоминает оды Державина в числе достижений «нашей словесности», достижений поэзии нового времени.

Отводя обвинение, выдвинутое критикой против «Графа Нулина» (демократизм, безнравственность, вульгарность языка), Пушкин свою творческую позицию мотивирует опытом предшественников – Державина, Фонвизина, Дмитриева. При этом он вспоминает «эротические стихотворения Державина, невинного, великого Державина».

А вот возьмем упоминание Державина в «Езерском» Пушкина.

Допросом Музу беспокоя,

С усмешкой скажет критик мой:

«Куда завидного героя

Избрали вы! Кто ваш герой?»

— А что? Коллежский регистратор.

Какой вы строгий литератор!

Его пою — зачем же нет?

Он мой приятель и сосед.

Державин двух своих соседов

И смерть Мещерского воспел;

Певец Фелицы быть умел

Певцом их свадеб, их обедов,

И похорон, сменивших пир.

Здесь Пушкин не только ссылается на авторитет Державина – здесь он опирается на новаторство Державина, который открыл поэзию жизни действительной, стал изображать обыкновенное.

В «Езерском» Пушкин отстаивает право поэтов на изображение не «возвышенного предмета», а обыкновенного (не знатного героя, а «просто гражданина столичного») и берет в союзники Державина. Художник не обязан идти «дорогой» школы. Для истинного поэта «условий нет»:

Глупец кричит: куда? куда?

Дорога здесь. Но ты не слышишь,

Идешь, куда тебя влекут

В 1833 г. в Болдине было написано стихотворение «Осень», посвященное творчеству.

Это стихотворение имеет свои корни в предшествующей традиции. Взяв эпиграфом стих из Державинской «Жизни Званской» Пушкин сознательно подчеркнул это.

Но нет как праздника, и в будни я один,

На возвышении сидя столпов перильных,

При гуслях под вечер, челом моих седин

Склонясь, ношусь в мечтах умильных;

Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?

Подхватывая державинскую мелодию, Пушкин пишет:

Но гаснет краткий день, и в камельке забытом

Огонь опять горит — то яркий свет лиет,

То тлеет медленно, — а я пред ним читаю,

Иль думы долгие в душе моей питаю.

Ещё любят сравнивать «Памятник» Державина и «Памятник» Пушкина.

Процитирую лишь, потому, что сходства и различия, на мой взгляд, просто высосаны из пальца. Оба говорят об одном и том же, только разными словами.

«Первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить.

В сердечной простоте беседовать о боге

И истину царям с улыбкой говорить,.

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Источник: http://velikiy-pushkin.ru/2080-Pushkin-i-Derghavin

Лицейская годовщина, или Как Пушкин экзамен сдавал

Незабвенный праздник – 19 октября, день Пушкинского лицея. Нет смысла переводить её на новый стиль: слишком чётко отпечатались в умах стихи Пушкина, обращённые именно к 19-му октября.

Вспоминается самый яркий день в истории Лицея – экзамен! Тот самый, с картины Репина.

Царскосельский лицей (если угодно — Сарскосельский ликей) слыл символом Александровской просвещённой России, выставкой просвещенческих достижений. Важнее, чем университет, важнее, чем академия. Просто — город Солнца, Телемское аббатство в дворцовом пригороде.

Здесь во всём чувствовался царский уровень: воспитывали будущих соратников государя, управленцев «светлого будущего». В полной мере эти надежды оправдает лишь один Александр Горчаков.

Наверное, Державин относился к своему присутствию на лицейском экзамене как к ординарной повинности — возможно, приятной, но не более. Он увядал, старел и, не имея детей, грезил о наследниках и на государственном, и на поэтическом поприще.

Так случилось, что многие сегодня знают о Державине по двум строкам из «Евгения Онегина»:

Старик Державин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил.

Правда, нынче массовый читатель и этих строк не знает. Скоро и «солнце русской поэзии» превратится в достояние немногих любителей словесности.

И. Смирновский “Портрет Г.Р. Державина”

В 1835 году, двадцать лет спустя, Пушкин записал свои воспоминания о том дне:

Да, Пушкин, когда пришёл черёд мемуарам, писал о себе не в третьем лице, как Гаврила Романович.

Вот оно как: не успел Державин объявиться в Лицее — и сразу вопрос про нужник. Думаю, 35-летнему Пушкину, в отличие от юного Дельвига, это нравилось.

Державин не держал себя парнасцем, не был воздушным существом. Это и в лучших стихах Державина проявлялось. Пушкину нравился натурализм Державина, смачное описание собственных слабостей и грешков. Без этих мотивов непредставим стиль «Евгения Онегина». И в поздних стихах у Пушкина частенько мелькает державинское:

Да щей горшок, да сам большой.

В Лицее Пушкин ещё не вчитался в Державина, воспринимал его суть поверхностно. Он пребывал в том возрасте и настроении, когда хлебом не корми — дай поколебать основы.

Иной раз под огонь молодой иронии попадал и Державин, сам того не зная. Но неполитесные замашки старого поэта Пушкину, верно, приглянулись. Да и впечатлительный Дельвиг всё-таки не до конца разочаровался в Державине.

Узнав о смерти старого поэта, он сочинит длинный траурный гимн в античном стиле:

Державин умер! Чуть факел погасший дымится, о Пушкин!

Читайте также:  Главные герои романа пушкина "евгений онегин", их описания и характеристики

О Пушкин! Нет уж великого! Музы над прахом рыдают!

Строка с упоминанием Пушкина в этом не по-державински возвышенном гимне будет повторяться до бесконечности.

…Этот эпизод вспоминали многие. К столетию Лицея Илья Репин написал одну из самых известных «литературных» картин: «Пушкин на лицейском экзамене».

Фигура Державина у Репина излучает ту самую «живость необыкновенную».

Сколько бы Державин ни говорил, что литература — это пустяки и баловство, а главное — насаждение законов, исправление нравов, управленческие успехи, но глаза его загорались, когда речь заходила о литературе.

Илья Репин. Александр Пушкин на акте в лицее

Старик не принял в расчёт, что Пушкин упомянул и вечного соперника — Петрова. Державина давно уже никто не ставил на одну доску с автором «Карусели». Но разве можно вести мелочные расчёты, когда звучит столь складная, осмысленная юношеская поэзия?

Писательская активность Державина в последние годы жизни поразительна. Погружаясь в собственные черновики, он, конечно, интересовался литературными новинками, хотя приноровиться к новому стилю в драмах он не мог.

В последние годы, на склоне лет Державин выстроил такие громады, как «Евгению. Жизнь Званская» и «Христос». А это — избранное из избранного в наследии Державина. В ХХ веке эти произведения назвали бы поэмами.

Да, в них есть срывы: в некоторых строфах Державин сплоховал.

Пушкин судил об этом беспощадно: «наш поэт слишком часто кричал петухом». Вскоре после триумфального выступления на экзамене Пушкин напишет озорную поэму «Тень Фонвизина» – разумеется, не для печати. В этой шутливой поэме появляется Державин – исписавшийся, недалёкий «татарин бритый». С юношеской жестокостью (не так ли Державин в своё время ранил Сумарокова?) Пушкин заключает:

И спотыкнулся мой Державин

Апокалипсис преложить.

Денис! он вечно будет славен,

Но, ах, почто так долго жить?

Старик, которому жить оставалось недолго, отнёсся к лицеисту куда добродушнее.

Державин не ждал от шестнадцатилетнего юноши столь зрелых, мастеровитых стихов — и поразился стройности стиха. Уж дядю Василия Львовича тот превзошёл точно.

«Мое время прошло. Теперь ваше время. Теперь многие пишут славные стихи, такие гладкие, что относительно версификации уже ничего не остается желать. Скоро явится свету второй Державин: это Пушкин, который уже в лицее перещеголял всех писателей», — говаривал Гаврила Романович Сергею Тимофеевичу Аксакову, ежели верить воспоминаниям последнего.

В сверкающем зале царскосельского Лицея Державин прожил свой последний звёздный час: он благословил наше литературное будущее. В садах Лицея его тень иногда бродит рядом с тенями Пушкина, Горчакова, Дельвига…

Источник: https://www.pravmir.ru/litseyskaya-godovshhina-ili-kak-pushkin-ekzamen-sdaval/

Пушкин А.С. Евгений Онегин. Глава VIII

– Первоначально ей предшествовала глава о путешествии Онегина, а потому глава была означена девятой. Пушкин начал работать над ней 24 декабря 1829 г. и закончил ее 25 сентября 1830 г. в Болдине.
Однако после Пушкин еще работал над ней.

Решив исключить первоначальную восьмую главу, он перенес из нее в данную главу строфы IX – XIII. Позднее (5 октября 1831 г. в Царском Селе) было написано письмо Онегина Татьяне. Глава была издана в 1832 г. (около 20 января). На обложке значится: «Последняя глава ,,Евгения Онегина“». (вернуться)
(см.

ниже план работы над романом, составленный Пушкиным)

– Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай. Байрон. (Англ.) Эпиграф к главе взят из стихотворения Байрона «Fare thee well» (сборник «Домашние произведения», 1816 г.).

Эпиграф появился лишь в беловой рукописи, когда Пушкин решил, что восьмая глава будет последней.(вернуться)

– Автореминисценция из стихотворения «Демон»:

В те дни, когда мне были новы Все впечатленья бытия (II, 299). Отсылка эта была понятна читателям пушкинской поры: «Демон», одно из наиболее популярных стихотворений Пушкина (опубликованное под названием «Мой демон» в «Мнемозине», 1824. Ч. III), было через два месяца перепечатано в «Северных цветах на 1825 г.» А. А.

Дельвига, затем вошло в книгу «Стихотворения Александра Пушкина» (СПб., 1826), а через неполных три года — в новое издание «Стихотворения Александра Пушкина» (СПб., 1829). В. Ф. Одоевский посвятил ему специальное рассуждение в статье «Новый демон» (Мнемозина. 1824. Ч. 1).

Отсылка к «Демону» имела глубокий смысл: стихотворение, написанное в момент творческого перелома, создало первую у Пушкина концепцию его собственного духовного развития. Сам Пушкин резюмировал ее так: «В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и нежно.

Мало-помалу вечные противуречия существенности рождают в нем сомнения, чувство [мучительное, но] непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души» (XI, 30).

Таким образом, история души автора рисовалась как смена первоначальной наивной ясности периодом острых сомнений, за которым последует спокойное, но глубокое охлаждение. (вернуться)

– Апулей Луций (ок. 125 – ок. 180) – римский писатель. Изобилующий фантастическими и эротическими эпизодами роман Апулея «Золотой осел» был популярен в XVIII в. Пушкин читал его по-французски. (вернуться)

– Марк Ту́ллий Цицеро́н (106-43 до н.э.) – древнеримский политик и философ, блестящий оратор. (вернуться)

– реминисценция стиха Державина: «При гласе лебедей» («Прогулка в Царском Селе». – Державин Г. Р. Стихотворения. Л., 1957. С. 172). Современный Пушкину читатель легко улавливал эту отсылку. Пейзаж Царского Села был для Пушкина связан с образами XVIII в., и это делало естественными державинские ассоциации.

Однако для читателя последующих эпох, утратившего связь с воспоминаниями поэзии Державина, стихи эти стали восприниматься как типично пушкинские и определили цепь отсылок и реминисценций в последующей русской поэзии (И. Ф. Анненский, А. А. Ахматова и др.). См.: Лихачев Д. С. «Сады Лицея» // Пушкин. Исследования и материалы. Л.

, 1979. Т. 9. (вернуться)

– студенческая келья – сознательная отсылка к лицейской лирике, в которой образ «кельи» исключительно устойчив. (вернуться)

– формула И вдаль бежал… была понятна читателю, знакомому с поэтической символикой предшествующего творчества П: в южный период, пропуская реальную биографию сквозь призму романтических представлений, П неизменно шифровал слово «ссылка» словом и образом побега. (вернуться)

– Скалы Кавказа – поэтическая символика Кавказа прочно связалась для читателей с именем автора «Кавказского пленника». В. Ф. Раевский называл П «певцом Кавказа». (вернуться)

– намек на балладу Г. А. Бюргера «Ленора». С полемики вокруг русских переводов ее («Людмила» Жуковского, 1808; «Ольга» Катенина, 1816) начались споры о романтизме и народности. (вернуться)

– образ Тавриды ассоциировался у читателей тех лет с «Бахчисарайским фонтаном» и циклом элегий так же, как стих «В глуши Молдавии печальной» (8, V, 3) вызывал представление о «Цыганах», послании «К Овидию» и др.

Таким образом, каждый из этих символов одновременно обозначал некоторый период творчества Пушкина, памятный по литературным спорам, вызываемым появлением тех или иных произведений Пушкина, определенный хронологический период реальной биографии поэта и некоторый момент в романтическом мифе, создаваемом при участии самого Пушкина вокруг его имени и соединяющем и окрашивающем первых два момента. (вернуться)

– Нереида (др.-греч) – нимфа, дочь бога моря Нерея, здесь: море. Образ из крымских элегий Пушкина. (вернуться)

– торжественный званый вечер, прием. (вернуться)

– ведомые выдающимися и тон задающими лицами. (вернуться)

– (устар.) уныние, хандра; тоскливое настроение. (вернуться)

– строфа, представляя собой резкое осуждение Онегина, повторяет обвинения, выдвинутые в седьмой главе от имени автора. Резкое осуждение Онегина отнюдь не выражает окончательного суда автора.

В восьмой главе Пушкин отказался от использованного им в предшествующей главе метода прямых характеристик героя и представляет его читателю в столкновении различных, взаимопротиворечащих точек зрения, из которых ни одна в отдельности не может быть отождествлена с авторской. (вернуться)

– (Melmoth the Wanderer) – герой романа английского писателя Ч.Р.Метьюрина (1782–1824) «Мельмот Скиталец» (1820).

Герой романа Метьюрина унаследовал «байронические» черты Чайлъд-Гаральда, с его романтической разочарованностью, и приметы персонажей «готических романов»: таинственность, налет мистики, отмеченность печатью довлеющего над ним Рока.

«Осенью 1816 года Джон Мельмот, студент дублинского Тринити Колледжа, поехал к умирающему дяде, средоточию всех его надежд на независимое положение в свете…». Зачин «Мельмота Скитальца», сама предпосылка введения главного героя та же, что и в первой строфе «Евгения Онегина».

Однако в 1823 году, когда Пушкин вывел знаменитые строки про онегинского дядю, до выхода русского перевода «Скитальца» оставалось целых десять лет. Понравившийся ему роман Пушкин прочёл в английской версии. (вернуться)

– сопоставление Онегина с Чацким характерно для тенденции восьмой главы к «реабилитации» героя. (вернуться)

– прилично; значение, в зависимости от фразы, может быть разным – и «так, как надо», «должным образом».

Шишков Александр Семенович (1754–1841) – литературный деятель, адмирал, президент Российской Академии и идейный руководитель «Беседы любителей русского слова», автор «Рассуждения о старом и новом слоге» и ряда резких выпадов против Карамзина. Несмотря на обилие в творчестве Пушкина полемических ударов против Шишкова, определенные стороны его языковой позиции учитывались поэтом. См.: Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII—XIX вв. М., 1938. С. 227—268. (вернуться)

– выражение vulgar, как и указание на «высокий лондонский круг», вероятно, восходит к «Пелэму» Бульвер-Литтона. (вернуться)

– Клеопатра (69–30 г. до н. э.) – царица древнего Египта, прославленная своей красотой и развращенностью. Образ Клеопатры заинтересовал Пушкина в 1824 г. Источником интереса явились строки латинского историка Аврелия Виктора, писавшего (вольный перевод Пушкина), что «Клеопатра торговала своею красотою

Источник: http://hallenna.narod.ru/pushkin_onegin_gl8.html

Юлий Исаевич АйхенвальдПушкин

Скачать на ЛитРес

В VIII главе «Евгения Онегина» Пушкин рассказывает нам поэтическую автобиографию. Его муза как бы растет на наших глазах; все глубже и многообразнее раскрывается его неиссякаемая душа. В студенческой келье, в садах Лицея слагает она, эта ранняя муза, божественная гостья, свои первые стихи; ее с Пушкиным слушают благосклонно, восхищенно, – и вот

Так символична знаменитая сцена на лицейском экзамене, исторический момент, перевал на дороге русской литературы; и, олицетворение XVIII века, старик, благословляющий кудрявого мальчика, юного орленка, это – самою жизнью поставленный апофеоз, торжественная смена столетий.

Потом, спутница кипучей молодости, муза принимает образ вакханки; ласковая дева, она провожает своего поэта в ссылку и волшебством только для него внятного, для других тайного рассказа услаждает ему, невидимка, путь немой, путь одинокий; романтической Ленорой при свете луны она скачет с ним на коне по скалам Кавказа или, уже религиозная, водит его на брега Тавриды слушать вечную молитву моря, таинственный хор валов, хвалебный гимн Отцу миров; муза-дикарка, муза-степнячка, Земфира, она в глуши Молдавии печальной бродит с цыганами; при новой перемене жизненных декораций – «дунул ветер, грянул гром» – является она барышней уездной – прекрасная Татьяна с печальной думою в очах, с французской книжкою в руках; и она же – на светском рауте, муза-аристократка, княгиня прирожденная.

Так разнообразны перевоплощения всепоэта Пушкина.

И нельзя охарактеризовать его лучше, чем это сделал он сам, хотя не имея в виду только себя, в известном стихотворении «Эхо»:

В самом деле, он – эхо мира, послушное и певучее эхо, которое несется из края в край, чтобы страстно откликнуться на все, чтобы не дать бесследно замереть ни одному достойному звуку вселенской жизни.

В этой отзывчивости, в этом даре полногласных ответов на все живые голоса есть нечто по преимуществу человеческое, так как никто не должен ограничиваться определенной сферой впечатлений и мир для всякого должен существовать весь.

Вот отчего Пушкин творя претворял; он перенимал, он многому подражал – даже другим поэтам, обливался слезами над чужим вымыслом; ведь и чужое художественное создание уже само становится природой, чем-то первоначальным, и возвращается входит в общую совокупность явлений, так что и оно родит свой отклик в воздухе пустом.

Пушкин вообще не высказывал каких-нибудь первых, оригинальных и поразительных мыслей; он больше отзывался, чем звал. Это именно потому, что он был истинный поэт.

То, что был он очень умен и образован, вся эта сокровищница которая могла бы составить счастье и богатство другого, – все это для него составляло только придаток; все это драгоценное было у него лишь чем-то второстепенным и не проникало в самую суть его творчества, не определяло его.

Свободный духом, царственно-беспечный, он, как художник, не обнаруживал и следа интеллектуализма – поэт «глуповатой» поэзии. Не промежуточная работа мысли и даже, с другой стороны, не наитие внезапных чисто умственных откровений создавали его силу, а непосредственная интуиция, вдохновенное постижение прекрасной сущности предметов – догадка красоты.

Читайте также:  А.с. пушкин. "сказка о попе и работнике его балде" - читать текст полностью

И в его собственной душе жило так необъятно много этой красоты, что она могла находить себе утоление, созвучие, внутреннюю рифму только во всем разнообразии природы и во всей беспредельности человеческого бытия. Всеотзывная личность его была похожа на многострунный инструмент, и мир играл на этой Эоловой арфе, извлекая из нее дивные песни. Великий Пан поэзии, он чутко слышал небо, землю, биение сердец – и за это мы теперь слушаем его.

Но быть эхом вселенной не есть нечто пассивное и механическое: для того чтобы ответить, надобно услышать. И в этом послушании миру сказывается глубокое мировоззрение, происходит свободный выбор.

Ведь Пушкин воспроизводил не то, что рассеивается во времени и пространстве, обреченное забвению, как шум печальный волны, плеснувшей в берег дальный: нет, он в силу художественного инстинкта, не задумываясь, отметал все случайное и бренное, он сразу улавливал самую основу и очарование действительности, вечное зерно преходящих явлений и вещей. Он пел для забавы, без дальних умыслов, но в результате возникала глубина и серьезность. То, что он повторил, что навеки удержал из текучей хаотичности жизненного гула, – это именно и есть то, что заслуживает бессмертия; как раз это и должно было остаться на свете, как раз эти чистые отклики и образуют мысль и музыку мира.

Эхо души и деяний, внутренних и внешних событий, прошлого и настоящего, Пушкин в своей отзывчивости как бы теряет собственное лицо. Но божество тоже не имеет лица.

Определенные черты, физиономия присущи только тому, что ограничено, – их не знает мироздание как целое.

И Пушкин, растворяясь в звуках, воспроизводящих все, отвечающих всему, именно в этом и находит самого себя, свой великий микрокосм.

От шалости до молитвы, от шутки и до гимна – в этом протекает жизнь, и это звучит в поэзии Пушкина. Она совершила весь человеческий цикл и развернула живой свиток естественной личности, которая дышит всею полнотой и силой жизненного дыхания.

Перед нами не скудная тишина бесстрастия и равнодушия к жгучим приманкам земли, не срединная натура, спокойная в своей бесцветной безгрешности: напротив, мы видим, как бьется и трепещет в соблазнах горячая молодость, пенится вино на играх Вакха и Киприды; мы слышим изнеженные звуки безумства, лени и страстей; «под небом Африки моей» кипят волнующие желания чувственной природы, – и все это кончается Мадонной, чистейшей прелести чистейшим образцом. И гимны важные, внушенные богами, и песни мирные фригийских пастухов, Апулей и отцы-пустынники и жены непорочны, стихия языческая и стихия христианская, все типы мироощущений, свет и тени разнообразных чувств и помыслов – все это нашло себе у него симпатический отзвук гремучий непрерывный звон его неумолкнувшей лиры.

Сторукий богатырь духа, Пушкин в своем пламенном любопытстве, полный звуков я смятения, объемлет все, всех видит и слышит, каждому отвечает. Он сам сказал, что душа неразделима и вечна, и он оправдал это на себе. Ему – дело до всего.

Как бы не зная границ и пределов, не ощущая далекого и прошлого, вечно настоящий, всюду сущий, всегда и всем современный, он в этой сверхпространственности и сверхвременности переносится из страны в страну, из века в век, и нет для него ничего иноземного и чужого.

Овидий жил и страдал давно, но Пушкин переживает с ним эти страдания теперь, и воскрешает в себе его тоскующий образ, и через вереницу столетий шлет ему свой братский привет.

Та панорама жизни, которая так ярко и пышно развертывается перед нами в несравненном послании к Юсупову, вся прошла в фантазии поэта, и еще с гораздо большей разнообразностью картин и красок; и то, чего недоставало Пушкину во внешних восприятиях – он, себе на горе, не видал чужих краев, где небо блещет неизъяснимой синевой, он не видел Бренты и адриатических волн, – все это восполнял он сказочною силой внутреннего зрения и в самом себе пережил эпохи и страны, многие культуры, и Трианон, и революцию, и рассказы Бомарше, и всю превратность человеческих судеб. Он претворил Ариосто в сказку, где русский дух, где Русью пахнет; он передумал Коран, и русские слова, в которые он воплотил его, зазвучали какою-то восточною мелодией и восточной философией, окрасились в колорит мечети и муэдзина; он перечувствовал Шекспира и Гёте, посетил в идеальном путешествии своих творческих снов Европу и Восток, понял Дон Жуана, и Скупого рыцаря, и другого, бедного рыцаря, который имел одно виденье, непостижное уму, – понял и зависть Сальери, и царицу Клеопатру, и вещего Олега, и мудрого Пимена, чей облик воссиял ему из тьмы времен. Для него были близки и понятны и Анакреон, и Песня Песней, и песни Шенье, которого Муза проводила до гильотины, и Хафиз, и Гораций, и все, что когда-либо волновало и восхищало людей.

Эта победа над ограничениями, какие полагает человеку скромная доля отмеренных людских сил, определенная вместимость индивидуальной, даже одаренной души, это поэтическое вездесущие не есть, конечно, только богатство тем и сюжетов, давно и всеми отмечаемое у Пушкина, это не простая внешняя виртуозность и гибкость писательской техники, и это даже не только могучие крылья удивительного таланта, не слабеющие в самых дальних полетах: это – проявление единства жизни, которое носил в себе Пушкин и которое делало законной и исполнимой его смелую мольбу – скрыться в воздушный ковчег, туда, в соседство Бога; это – внутренняя, органическая приобщенность ко всякой психологии, это – симпатия к Божьему миру. В самых разнообразных сферах, под оболочками чуждых народностей и речей, на протяжении многих времен, всегда и везде, сочувственно и глубоко узнает Пушкин единое всечеловеческое сердце и нераздельно переживает его радости и печали, как Махадева, который принимает облик человека, для того чтобы самому испытать многообразный опыт людей. Как замечает Шопенгауэр, повторяя индусскую мудрость, – эгоист всему внешнему для своей личности, всему, что не он, брезгливо говорит: это не я, это не я; тот же, кто сострадает, во всей природе слышит тысячекратный призыв: Tat twam asi – это ты, это тоже ты. Из произведений Пушкина звучит нам именно последний клич; благодаря Пушкину, мы и сами отзываемся приветным отзывом на всякое дыхание – особенно, разумеется, на все человеческое. Его эстетический универсализм – в то же время и величайшая этика. К центру его духа протянулись живые нити от всего живущего.

Он поведет нас, например, под издранные шатры цыган и научит нас, что и там живут мучительные сны, и там горят роковые страсти; он противопоставит грандиозной объективности государственного дела субъективное горе бесхитростной души и около памятника Петра Великого заметит, едва ли не первый в русской литературе, маленькую фигуру бедного чиновника, которого счастье, и скромный роман, и самую жизнь задавило тяжело-звонкое скаканье Медного Всадника; и он отнесется к этому чиновнику, как старший и умный брат, но просто, без горькой насмешливости Гоголя, подаст ему только чистый хлеб сострадания, и разделит с ним его тоску в страшную ночь наводнения, и пожелает вместе с ним, чтобы ветер выл не так уныло и чтобы дождь стучал в окно не так сердито; он в пустыне чахлой и скупой (нет существа скупее ничего не дающей пустыни) увидит человека, которого человек послал к Анчару даже не словом, а только властным взглядом, – но в неумолимых и потрясающих словах стихотворения, посвященного отравленному рабу, покажет нам и мрачную трагедию самого Анчара, которого природа жаждущих степей породила в день гнева и который стоит теперь в угрюмом одиночестве, один во всей вселенной, и плачет ядовитыми слезами: никто не приближается к нему, и ядом своим он прежде всего отравляет самого себя. Так занимают Пушкина и элементарные и тонкие драмы. В волнениях мировых событий не пройдут для него незамеченно те, чья личная судьба сочетается с ходом всенародных судеб; от него не будет скрыта ни участь Марии, которая изнывает в гареме хана, ни участь Марии, красы черкасских дочерей, которая свою тихую жизнь разбила о тревогу северной державы, – и нежные страдания сердца вплетает он в суровую ткань истории.

Для него нет в мире никого и ничего безусловно-презренного и ничтожного, ни одного безразличного существа, от которого можно было бы равнодушно отвернуться. Всё на свете важно, все на свете важны.

Подобно тому как он замечает прозаические бредни повседневности, фламандской школы пестрый сор, и поэтизирует все, к чему ни прикасается, так и в людях благодатной прозорливостью ума и сердца всегда находит он что-нибудь светлое – несомненно, потому, что сообщает им внутренний свет и тепло своей собственной души. В «Домике в Коломне» Пушкин рассказывает про молодую богатую графиню, которая

У него царит приветливое отношение к людям, чудная внимательность к ним, – все равно, будет ли это Наполеон со своими мощными замыслами или хлопотливая старушка Ларина, будут ли это братья-разбойники или дядька Савельич из «Капитанской дочки», барышня ли крестьянка или задумчивая Мери, одна из сестер печали и позора, которая поет на пиру во время чумы. Он осуществил поэтическое равенство, у него нет иерархии людей, он не признает местничества. Его нежная любовь к подруге дней его суровых, дряхлой голубке-няне, чья память близка всей России, потому что она, добрая подружка, холила его жизнь и рассказала гениальному мальчику русские сказки, которые он впоследствии так поэтично повторил, – эта благодарность питомца, теплою волною пробегающая по его произведениям, – тоже лишь частичное проявление пушкинской ласки и поклона всему, что есть на свете доброго и душевного, что спасает от житейского холода и нравственного одиночества.

Источник: https://fictionbook.ru/author/yuliyi_isaevich_ayihenvald/pushkin/read_online.html

Авторские отступления и образ автора в романе «Евгений Онегин» Пушкина А.С

В романе «Евгений Онегин» насчитывается множество авторских отступлений. Именно благодаря им действие романа выходит за рамки частной жизни героя и расширяется до масштабов общероссийских. В. Г.

Белинский назвал «Евгения Онегина» «энциклопедией русской жизни», поскольку авторские отступления раскрывают противоречия, тенденции и закономерности эпохи, на первый взгляд, не имеющие прямого отношения к сюжетной канве романа, но ярко демонстрирующие отношение к ним Пушкина.

Однако, образ автора не исчерпывается только лирическими отступлениями (авторские комментарии и замечания рассеяны по всему тексту романа). По ходу романа автор, как и его герои, претерпевает эволюцию. Так, исследователи, изучая стиль поэта, отмечают разницу между главами, написанными до и после 1825 г.

Автор не ассоциирует себя с Онегиным, подчеркивая различия в их отношении к жизни, природе, театру, вину, женщинам и т. д. Пушкин идет в своем развитии дальше, чем Ленский, становясь поэтом действительности и подчеркивая, что поэтическое и восторженное отношение к жизни — разные вещи. Сам поэт полагал, что он ближе всех Татьяне.

В последних главах Пушкин — человек последекабрьской эпохи, он сформировался как поэт и личность. Таким образом, в романе Пушкин выступает как бы в двух ипостасях — автора и рассказчика, причем очевидно, что образ первого значительно шире, чем образ второго.Принято выделять следующие группы авторских отступлений в романе:1) Отступления автобиографического характера:

В те дни, когда в садах Лицея

Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,

А Цицерона не читал,
В те дни, в таинственных долинах,
Весной, при криках лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться муза стала мне.
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась: муза в ней

Открыла пир младых затей,
Воспела детские веселья,
И славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.

И свет ее с улыбкой встретил;
Успех нас первый окрылил;
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.(Гл.

XVIII, строфы I-II)2) Отступления философского характера (о течении жизни, о природе, о преемственности поколений, о собственном бессмертии):

Увы! На жизненных браздах

Мгновенной жатвой поколенья,
По тайной воле провиденья,
Восходят, зреют и падут;
Другие им вослед идут…
Так наше ветреное племя
Растет, волнуется, кипит
И к гробу прадедов теснит.

Придет, придет и наше время,
И наши внуки в добрый час
Из мира вытеснят и нас!(Гл.

Читайте также:  Письмо евгения онегина к татьяне в романе пушкина (анализ)

II, строфа XXXVIII)

Как грустно мне твое явленье,
Весна, весна, пора любви!
Какое томное волненье
В моей душе, в моей крови!
С каким тяжелым умиленьем
Я наслаждаюсь дуновеньем

В лицо мне веющей весны

На лоне сельской тишины!

Или мне чуждо наслажденье,
И все, что радует, живит,
Все, что ликует и блестит,
Наводит скуку и томленье
На душу мертвую давно

И все ей кажется темно?

Или, не радуясь возврату
Погибших осенью листов,
Мы помним горькую утрату,
Внимая новый шум лесов;
Или с природой оживленной
Сближаем думою смущенно
Мы увяданье наших лет,
Которым возрожденья нет?
Быть может, в мысли нам приходит

Средь поэтического сна
Иная, старая весна
И в трепет сердце нам приводит

Мечтой о дальней стороне,
О чудной ночи, о луне…(Гл. VII, строфы II-III)Следует отметить, что далеко не все описания природы являются философскими авторскими отступлениями.3) Авторские отступления о русском языке:

Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски.

Право, страх!
Могу ли их себе представить
С «Благонамеренным» в руках!
Я шлюсь на вас, мои поэты;
He правда ль, милые предметы,
Которым, за свои грехи,
Писали втайне вы стихи,
Которым сердце посвящали,
He все ли, русским языком
Владея слабо и с трудом,
Его так мило искажали,
И в их устах язык чужой

He обратился ли в родной?

He дай мне Бог сойтись на бале
Иль при разъезде на крыльце
С семинаристом в желтой шале
Иль с академиком в чепце!
Как уст румяных без улыбки

Без грамматической ошибки

Я русской речи не люблю.(Гл. III, строфы XXVII-XXVIII)4) Авторские отступления о литературе и культуре пушкинского времени, о литературных героях, о поэтических жанрах:

Волшебный край! там в стары годы,

Сатиры смелый властелин,
Блистал Фонвизин, друг свободы,
И предприимчивый Княжнин;
Там Озеров невольны дани

Народных слез, рукоплесканий
С младой Семеновой делил;
Там наш Катенин воскресил

Корнеля гений величавый;
Там вывел колкий Шаховской
Своих комедий шумный рой,
Там и Дидло венчался славой,
Там, там, под сению кулис
Младые дни мои неслись.(Гл. I, строфа XVIII)

Свой слог на важный лад настроя,
Бывало, пламенный творец
Являл нам своего героя

Как совершенства образец.
Он одарял предмет любимый,
Всегда неправедно гонимый,
Душой чувствительной, умом
И привлекательным лицом.
Питая жар чистейшей страсти,
Всегда восторженный герой

Готов был жертвовать собой,
И при конце последней части
Всегда наказан был порок,
Добру достойный был венок.

А нынче все умы в тумане,
Мораль на нас наводит сон,
Порок любезен и в романе,
И там уж торжествует он.
Британской музы небылицы

Тревожат сон отроковицы,
И стал теперь ее кумир
Или задумчивый Вампир,
Или Мельмот, бродяга мрачный,
Иль Вечный жид, или Корсар,
Или таинственный Сбогар.
Лорд Байрон прихотью удачной

Обрек в унылый романтизм
И безнадежный эгоизм.

…Унижусь до смиренной прозы;
Тогда роман на старый лад

Займет веселый мой закат.
He муки страшные злодейства
Я грозно в нем изображу,
Ho просто вам перескажу

Преданья русского семейства,
Любви пленительные сны

Да нравы нашей старины.(Гл. III, строфы XI-XIII)5) Авторские отступления о любви и дружбе (часто носят ироничный характер):

Ho дружбы нет и той меж нами.Все предрассудки истребя,Мы почитаем всех нулями,А единицами — себя.Мы все глядим в Наполеоны;Двуногих тварей миллионыДля нас орудие одно,

Нам чувство дико и смешно.

(Гл. II, строфа XIV)

Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей
И тем ее вернее губим

Средь обольстительных сетей.

Разврат, бывало, хладнокровный,

Наукой славился любовной,
Сам о себе везде трубя

И наслаждаясь не любя.
Ho эта важная забава
Достойна старых обезьян

Хваленых дедовских времян:

Ловласов обветшала слава
Co славой красных каблуков
И величавых париков.

Кому не скучно лицемерить,

Различно повторять одно,
Стараться важно в том уверить,
В чем все уверены давно,
Все те же слышать возраженья,

Уничтожать предрассужденья,

Которых не было и нет
У девочки в тринадцать лет!
Кого не утомят угрозы,
Моленья, клятвы, мнимый страх,

Записки на шести листах,
Обманы, сплетни, кольцы, слезы,

Надзоры теток, матерей,
И дружба тяжкая мужей!(Гл.

IV, строфы VII-VIII)

Любви все возрасты покорны;
Ho юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет, и сладкий плод,
Ho в возраст поздний и бесплодный
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг

И обнажают все вокруг.
(Гл. VIII, строфа XXIX)

6) Авторские отступления о современном обществе, нравах, вкусах, образовании, молодежи:

Мы все учились понемногуЧему-нибудь и как-нибудь,Так воспитаньем, слава Богу,

У нас немудрено блеснуть.

(Гл. I, строфа V)

Блажен, кто смолоду был молод,Блажен, кто вовремя созрел,Кто постепенно жизни холодС летами вытерпеть умел;Кто странным снам не предавался,Кто черни светской не чуждался,Кто в двадцать лет был франт иль хват,А в тридцать выгодно женат,Кто в пятьдесят освободилсяОт частных и других долгов,Кто славы, денег и чиновСпокойно в очередь добился,О ком твердили целый век:N.N.

прекрасный человек.Ho грустно думать, что напрасноБыла нам молодость дана,Что изменяли ей всечасно,Что обманула нас она;Что наши лучшие желанья,Что наши свежие мечтаньяИстлели быстрой чередой,Как листья осенью гнилой.

Несносно видеть пред собоюОдних обедов длинный ряд,Глядеть на жизнь, как на обряд,И вслед за чинною толпоюИдти, не разделяя с ней

Ни общих мнений, ни страстей,

(Гл. VIII, строфа X-XI)7) Авторские отступления о Москве:

Москва… как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!
Вот, окружен своей дубравой,
Петровский замок. Мрачно он

Недавнею гордится славой.
Напрасно ждал Наполеон

Последним счастьем упоенный

Москвы коленопреклоненной

С ключами старого Кремля;
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.
He праздник, не приемный дар,
Она готовила пожар

Нетерпеливому герою.
Отселе, в думу погружен,
Глядел на грозный пламень он.8) Авторские отступления о романе:

Я думал уж о форме плана
И как героя назову;
Покамест моего романа
Я кончил первую главу;
Пересмотрел все это строго;
Противоречий очень много,
Ho их исправить не хочу;
Цензуре долг свой заплачу

И журналистам на съеденье

Плоды трудов моих отдам;
Иди же к невским берегам,

Новорожденное творенье,
И заслужи мне славы дань:
Кривые толки, шум и брань!(Гл. I, строфа LX)9) Авторские отступления о дорогах России и ее будущем:

Когда благому просвещенью

Отдвинем более границ,
Co временем (по расчисленью
Философических таблиц
Лет чрез пятьсот) дороги, верно,
У нас изменятся безмерно:

Шоссе Россию здесь и тут,

Соединив, пересекут.
Мосты чугунные чрез воды

Шагнут широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой

Пророем дерзостные своды,
И заведет крещеный мир
На каждой станции трактир.

Теперь у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи

Заснуть минуты не дают;
Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный

Для виду прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит,
Меж тем как сельские циклопы

Перед медлительным огнем

Российским лечат молотком

Изделье легкое Европы,

Благословляя колеи
И рвы отеческой земли.(Гл. VII, строфы XXXIII-XXXIV)10) Авторские отступления о дуэли и убийстве

Приятно дерзкой эпиграммой

Взбесить оплошного врага;
Приятно зреть, как он, упрямо

Склонив бодливые рога,
Невольно в зеркало глядится
И узнавать себя стыдится;

Приятней, если он, друзья,
Завоет сдуру: это я!
Еще приятнее в молчанье
Ему готовить честный гроб
И тихо целить в бледный лоб

На благородном расстоянье;
Ho отослать его к отцам

Едва ль приятно будет вам.
(Гл. VI, строфа XXXIII)

11) Авторские отступления о балах, о женских ножках, о вине, о кухне, об альбомах:

Во дни веселий и желанийЯ был от балов без ума:Верней нет места для признаний

И для вручения письма…

(Гл. I, строфа XXIX)

Конечно, вы не раз видали

Уездной барышни альбом,
Что все подружки измарали
С конца, с начала и кругом.

Тут непременно вы найдете
Два сердца, факел и цветки;
Тут, верно, клятвы вы прочтете
В любви до гробовой доски;
Какой-нибудь пиит армейский

Тут подмахнул стишок злодейский.
В такой альбом, мои друзья,
Признаться, рад писать и я,
Уверен будучи душою,
Что всякий мой усердный вздор
Заслужит благосклонный взор

И что потом с улыбкой злою

He станут важно разбирать,
Остро иль нет я мог соврать.

Ho вы, разрозненные томы
Из библиотеки чертей,
Великолепные альбомы,
Мученье модных рифмачей,
Вы, украшенные проворно
Толстого кистью чудотворной
Иль Баратынского пером,
Пускай сожжет вас божий гром!
Когда блистательная дама

Мне свой in-quarto подает

И дрожь и злость меня берет,
И шевелится эпиграмма
Во глубине моей души,
А мадригалы им пиши!
(Гл. IV, строфы XXVIII — XXX)

Источник: http://lit-helper.com/p_Avtorskie_otstupleniya_i_obraz_avtora_v_romane_Evgenii_Onegin_Pushkina_A_S

Сочинение «Пушкин любил путешествия поездки Какие суждения о дороге вы нашли в строках прозы и сти­хов Пушкина»

Пушкин создал два стихотворения с одинако­вым названием: «Воспоминания в Царском Селе». Когда он написал первое стихотворение под таким названием? Прочтите его. Как это стихотворение связывается в вашей памяти со знаменитым поэтом XVIII века Державиным?

Первое стихотворение «Воспоминания в Царском Селе» написано в 1814 году и было предназначено для прочтения на эк­замене. «Я прочел мои «Воспоминания в Царском Селе», стоя в двух шагах от Дер­жавина. Я не в силах описать состояние души моей, когда дошел я до стиха, где упоминается имя Державина, голос мой отрочески зазвенел, а сердце забилось упоительным восторгом».

О громкий век военных споров,

Свидетель славы россиян!

Ты видел, как Орлов, Румянцев и Суворов,

Потомки грозные славян,

Перуном Зевсовым победу похищали;

Их смелым подвигам страшась дивился мир;

Державин и Петров героям песнь бряцали

Струнами громозвучных лир.

Известна восторженная реакция на это стихотворение самого Державина, кото­рая дала Пушкину повод впоследствии написать:

Старик Державин нас заметил И, в гроб сходя, благословил.

Гаврила Романович Державин скончал­ся в 1816 году, спустя два года после упо­мянутого лицейского экзамена. Пушкин прав, благословение было дано незадолго до смерти. В нем Державин увидел своего преемника в поэзии.

Романтики рассматривали творчество любого поэта как один огромный автобиографический ро­ман. Пушкин стоял в центре интеллектуально-идей­ной жизни своей эпохи. Могут ли два этих важных соображения дать нам право сказать, что и творче­ство Пушкина — огромный автобиографический ро­ман, рисующий его эпоху, или такое утверждение требует оговорок и ограничений?

Творчество Пушкина — не только ог­ромный автобиографический роман, хотя его биография, духовный рост, формиро­вание нравственных убеждений, эстети­ческих позиций рассматриваются в кон­тексте эпохи. Его творчество охватывало полностью духовную жизнь эпохи.

Для характеристики его значения в создании картины эпохи, ее интеллектуально-идейной жизни могло бы подойти определение В. Г. Белинского, примененное им к рома­ну «Евгений Онегин», — «энциклопедия русской жизни». Итак, творчество вели­кого русского поэта — это и автобиогра­фический роман, и, что шире, — энцикло­педия эпохи.

Пушкин дал глубокий ана­лиз основным событиям своего времени, господствующим теориям и концепциям и, конечно, литературным направлениям и движениям.

Пушкин любил путешествия, поездки. Какие суждения о дороге вы нашли в строках прозы и сти­хов Пушкина?

В романе «Евгений Онегин» дано выра­зительное описание современных ему до­рог и путешествий, а также мечты о доро­гах будущего:

Со временем (по расчисленью Философических таблиц,

Лет чрез пятьсот) дороги, верно,

У нас изменятся безмерно:

Шоссе Россию здесь и тут,

Соединив, пересекут.

Мосты чугунные чрез воды Шагнут широкою дугой,

Раздвинем горы, под водой Пророем дерзостные своды,

И заведет крещеный мир На каждой станции трактир.

Это мечта Пушкина. А в его время? Теперь у нас дороги плохи,

Мосты забытые гниют,

На станциях клопы да блохи Заснуть минуты не дают;

Трактиров нет. В избе холодной Высокопарный, но голодный Для виду прейскурант висит И тщетный дразнит аппетит,

Меж тем, как сельские циклопы Перед медлительным огнем Российским лечат молотком Изделье легкое Европы,

Благословляя колеи И рвы отеческой земли.

Зимняя дорога более приятна («Езда приятна и легка», «дорога зимняя глад­ка», «неутомимы наши тройки»).

Источник: http://litsochinenie.ru/pushkin-lyubil-puteshestviya-poezdki-kakie-suzhdeniya-o-doroge-vyi-nashli-v-strokah-prozyi-i-sti-hov-pushkina.html

Ссылка на основную публикацию